Я ответил: "Пойдем".
Снял шапку, перекрестился: "Господи, благослови!"
В неопубликованной рукописи Ксении Васильевны Деникиной имеется следующая запись:
"Антон Иванович был убежден, что их никуда не повезут, а растерзают по дороге. И в застывшей душе было только одно желание, чтобы добили скорей, не мучая, не издеваясь долго. И знал, что сил хватит не дрогнуть перед смертью".
"Толпа неистовствовала, - продолжал свой рассказ генерал. - Мы, семь человек, окруженные кучкой юнкеров, во главе с Бетлингом, шедшим рядом со мной с обнаженной шашкой в руке, вошли в тесный коридор среди живого человеческого моря, сдавившего нас со всех сторон. Впереди - Костицин и делегаты (12-15), выбранные от гарнизона для конвоирования. Надвигалась ночь. И в ее жуткой тьме, прорезываемой иногда лучами прожектора с броневика, двигалась обезумевшая толпа. Она росла и катилась, как горящая лавина. Воздух наполняли оглушительный рев, истерические крики и смрадные ругательства... Временами их покрывал громкий, тревожный голос Бетлинга:
- Товарищи, слово дали!.. Товарищи, слово дали!.. Юнкера, славные юноши, сдавленные со всех сторон, своею грудью отстраняют напирающую толпу, сбивающую их жидкую цепь. Проходя по лужам, оставшимся от вчерашнего дождя, солдаты набирали полные горсти грязи и ею забрасывали нас. Лицо, глаза, заволокло зловонной липкой жижицей. Посыпались булыжники. Бедному калеке генералу Орлову разбили сильно лицо, получили удар Эрдели и я - в спину и голову.
По пути обменивались односложными замечаниями. Обращаясь к Маркову:
- Что, милый профессор, конец?!
- По-видимому.
Пройти прямым путем к вокзалу толпа не позволила. Повели кружным путем, в общем верст пять, по главным улицам города. Толпа растет. Балконы бердичевских домов полны любопытных: женщины машут платками. Слышатся сверху веселые гортанные голоса:
- Да здравствует свобода!
Вокзал залит светом. Там новая громадная толпа в несколько тысяч человек. И все слилось в общем море -бущующем, ревущем. С огромным трудом провели сквозь него под градом ненавистных взглядов и ругательств. Вагон. Рыдающий в истерике и посылающий толпе бессильные угрозы офицер - сын Эльснера, и любовно успокаивающий его солдат-денщик, отнимающий револьвер; онемевшие от ужаса две женщины -сестра и жена Клецандо, вздумавшие проводить его... Ждем час, другой. Поезд не пускают - потребовали арестантский вагон. Его на станции не оказалось. Угрожают расправиться с комиссарами. Костицына слегка помяли. Подали товарный вагон, весь загаженный конским пометом. Какие пустяки! Переходим в него без помоста. Несчастного Орлова с трудом подсаживают в вагон. Сотни рук сквозь плотную и стойкую юнкерскую цепь тянутся к нам... Уже десять часов вечера... Паровоз рванул. Толпа загудела еще громче. Два выстрела. Поезд двинулся.
Шум все глуше, тускнее огни. Прощай, Бердичев!
Керенский пролил слезу умиления самоотвержением "наших спасителей"-так он называл не юнкеров, а комиссаров и комитетчиков:
"Какая ирония судьбы! Генерал Деникин, арестованный как сообщник Корнилова, был спасен от ярости обезумевших солдат членами исполнительного комитета Юго-Западного фронта и комиссарами Временного правительства".
Эту цитату Антон Иванович привел из книги Керенского - "Дело Корнилова".
XI ДЕЛО КОРНИЛОВА
В чем же заключалось корниловское выступление, так отразившееся на судьбе генерала Деникина?
Антон Иванович лишь в общих чертах знал о планах Верховного Главнокомандующего и не был в курсе деталей. Он добровольно подчинился героическому обаянию начальника, с полным сознанием риска, сопровождавшего их общее дело, но с уверенностью, что разработка планов, направленных к оздоровлению армии и страны, находится в надежных руках. В военной среде другого подхода к такому вопросу и не могло быть. Да и Ставка Деникина слишком далеко находилась от ставки Корнилова. Детали, связанные с предполагаемым делом, не допускали ни телеграфных, ни даже письменных сношений. Нормальные способы осведомления легко могли стать достоянием комиссаров и комитетов, следивших за каждым шагом командования, и в особенности за его политической благонадежностью.
Однако предположение генерала Деникина, что дело находилось в надежных руках, не оправдалось.
Антон Иванович оставил интересную характеристику Корнилова, которая до некоторой степени дает ключ к пониманию того, что произошло:
"Корнилов был солдат и полководец. Этим званием своим он гордился и ставил его всегда на первый план. Мы не можем читать в душах. Но делом и словом, подчас откровенным, не предназначавшимся для чуждого слуха, он в достаточной степени определил свои взгляды на предстоящую ему роль: не претендуя на политическую непогрешимость, он смотрел на себя как на могучий таран, который должен был пробить брешь в заколдованном круге сил, облепивших власть, обезличивших и обескровивших ее. Он должен был очистить эту власть от элементов негосударственных и ненациональных... провести эту власть до изъявления подлинной народной воли.
Но слишком, быть может, терпимый, доверчивый и плохо разбиравшийся в людях, он не заметил, как уже с самого зарождения его идеи ее также облепили со всех сторон элементы мало государственные, а иногда просто беспринципные. В этом был глубокий трагизм деятельности Корнилова.
Политический облик Корнилова остался для многих неясным. Вокруг этого вопроса плетутся легенды, черпающие свое обоснование в характере того окружения, которое не раз творило его именем свою волю.
...Верно одно: Корнилов не был ни социалистом, ни реакционером. Но напрасно было бы в пределах этих широких рамок искать какой-либо партийный штамп. Подобно преобладающей массе офицерства и командного состава, он был далек и чужд всякого партийного догматизма; по взглядам и убеждениям примыкал к широким слоям либеральной демократии.
...Никогда, ни до выступления, ни во время его, ни официально, ни в порядке частной информации, Корнилов не ставил определенной политической программы. Он ее не имел... Несколько неожиданно отсутствие яркой политической физиономии у вождя, который должен был взять временно в свои руки руль русского государственного корабля. Но при создавшемся к осени 1917 года распаде русской общественности и разброде политических течений казалось, что только такого рода нейтральная сила при наличии некоторых благоприятных условий могла иметь шансы на успех в огромном численно, но рыхлом интеллектуально сочетании народных слоев, стоявших вне рамок "революционной демократии".
Так говорил самый близкий в духовном отношении сподвижник генерала Корнилова.
Искать у Деникина резкого осуждения личности Корнилова было бы напрасным занятием. Доверив Корнилову раз и навсегда свою судьбу, Антон Иванович до конца жизни говорил, писал и думал о нем с чувством глубокой любви и преданности. Не в характере Деникина было действовать по-иному. Но просчетов корниловского движения Антон Иванович не отрицал и не скрывал, а ошибок не оправдывал. За время своего заключения в Быхове, из разговоров с генералами Корниловым, Лукомским, Романовским, а в последующие месяцы от генерала Алексеева и многих других, узнав подноготную дела, он увидел всю безнадежно-непродуманную цепь ошибок, не имевших никакого оправдания.
Корнилов, отличный боевой генерал, человек героического характера, был совершенным ребенком в делах политических. Упрощенным способом, напрямик, как солдат, искал он выхода из того лабиринта сложных вопросов, в котором после революции очутилась Россия.
С присущим ему чувством ответственности перед историей генерал Деникин оставил свое правдивое свидетельство об этой важной странице революционного периода, послужившей прологом к захвату власти большевиками.
Как мы уже знаем предполагаемый удар Корнилова одновременно намечался по трем линиям, сходившимся в Петрограде: ликвидация большевиков, разгон Советов и преобразование Временного правительства в сильную национальную власть.
В то время как по вопросу о первых двух пунктах он мог надеяться на возможность какого-то сговора с главой правительства Керенским, третий пункт возбуждал основательные сомнения, и не только из-за взаимного отталкивания главных действующих лиц. Участие Корнилова в "сильном правительстве, опиравшемся на офицерство и на несоциалистические круги, неизбежно привело бы к тому, что голос Верховного Главнокомандующего приобрел бы решающее значение. Это грозило Керенскому самоупразднением или в лучшем случае второстепенным министерским портфелем. Такая перспектива ему не улыбалась. Керенский с невероятным упорством цеплялся за власть и с ревнивым недоброжелательством смотрел на своего потенциального конкурента. Даже полвека спустя одна мысль, что В. Н. Львов от имени Корнилова посмел предложить ему пост министра юстиции, приводила восьмидесятишестилетнего Керенского в полную ярость.