Зрелость мысли, ответственное отношение к профессиональному долгу и сознание высокой ответственности за порученное дело отличали и многочисленные письма-отклики юристов.
«Честно делать свое дело, — размышлял ленинградский юрист Н. Зарубин, — обязанность каждого человека. Применительно к нам, юристам, будь то прокурор или адвокат, следователь или судья, это непреложное для всех правило обретает особый смысл. Ведь мы олицетворяем собой справедливость! Ведь «юстиция» в переводе с латинского это и есть «справедливость». Закон получает свое конкретное выражение и воплощение именно в тех решениях, которые принимаем мы по конкретному делу… Ошибиться может каждый, — продолжает тов. Зарубин. — Но в деле, о котором рассказал очерк «Диагноз», речь идет отнюдь не о следственной или судебной ошибке. Совершенно очевидно стремление «подогнать» случившееся под «нужную» статью. Кому — «нужную»? Тем, кто стремился замять дело. Ведь абсолютно нелепая квалификация того, что совершил Сановников, видна невооруженным глазом. Правомерно ли тогда ограничиваться лишь отменой приговора (в том, что он будет отменен, я не сомневаюсь). А ответственность за нарушение юристами своего служебного долга, за то, что пошли на поводу у беспринципных людей, — неужели она не наступит? Это было бы плохим уроком…»
Почти все юристы, откликнувшиеся на очерк, не ограничились профессиональными вопросами или чисто эмоциональной реакцией на случившееся. Они пытались обнажить причины, приводящие порой к нарушению закона теми, кто сам призван стоять на его страже. Одна из них — по мнению читателей, едва ли не главная: местное влияние. Различные формы давления на работников правоохранительных органов с целью склонить их поступиться законностью во имя какой-то неведомой «целесообразности», понимаемой произвольно и субъективно. Между тем, как справедливо замечал харьковский юрист Т. Лапин, «самая высшая целесообразность состоит в точном следовании закону».
Очень порадовало меня то, что едва ли не половина всех писем, в том числе коллективных, пришли от молодых рабочих, колхозников, служащих, от студентов, школьников, учащихся ПТУ… Эти неравнодушные, страстные письма убедительно говорили о гражданственности и патриотизме того поколения, которое вступает сейчас в самостоятельную жизнь, об идейной закалке молодежи, о прочном нравственном фундаменте, на котором строится ее отношение к избранному поприщу, к общественному долгу, к ответственности за свои дела.
Вот одно из таких писем:
«…Учусь на втором курсе Свердловского медицинского института. Выбрала будущую специальность по призванию: с детства мечтала облегчать людские недуги… Может быть, поэтому так остро переживаю малейшее невнимание к больному человеку. Стыдно сказать: читала Ваш очерк и плакала…
А вот недавно пришлось мне быть в одной из городских больниц, в хирургическом отделении. Сидит пожилая женщина, держится за бок, упрашивает и врача, и медсестру: «Сделайте что-нибудь, мне очень больно». Врач отвечает: «Поболит и пройдет». И уходит. А сестра добрых полчаса заполняла карточку, раз двадцать зачем-то переспросила фамилию, а стонов словно и не слышала. Привыкла! Так ничем и не помогли этой женщине, только дали адрес другой больницы. А она корчилась от боли…
Мелочь? Подумаешь, болит… Но ведь к врачу только с болью и приходят. Его профессия именно утолять боль. Неужели можно привыкнуть к человеческой боли? И неужели я тоже когда-нибудь к ней привыкну?.. Зачем эти люди шли в медицину? Ведь есть столько других хороших профессий… Потом еще такой вопрос: вправе ли врач выбирать, кого ему лечить? Ведь он оказывает помощь не пьяному или трезвому, не хорошему или плохому, а — человеку.
…Объясните, пожалуйста, что мне сделать, чтобы никогда, никогда не окостенело сердце?..
Я ответил ей через газету.
Можно было бы, конечно, ответить Вам лично, как и сотням других читателей, откликнувшихся на выступление газеты. Но вопросы, которые Вы ставите, при всей их кажущейся наивности, имеют, мне думается, большое общественное значение. Жаль, если наша переписка останется «частным» делом читателя и писателя.
Прежде всего, спасибо за Ваше чистое и честное письмо. Я убежден, что потребность отозваться на чужую беду, почувствовать себя лично задетой, если где-то попрана справедливость, — уже признак души благородной, уже поступок, характерный для личности граждански активной, неравнодушной.