Хорошо это или плохо? По-моему — в принципе! — замечательно. Право на труд — первейшее и священное право нашего гражданина, одно из величайших социальных завоеваний народа. Это право — надежная гарантия иметь работу по способностям и возможностям. По способностям и возможностям! А не ту непременно, которую захочу, даже если к ней непригоден…
Медицина — единственная гражданская профессия, вступление в которую сопровождается клятвой-присягой. Той, с цитат из которой — вдохновенных, берущих за душу — начался очерк. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 марта 1971 года предусмотрено, что присяга приносится стоя, в торжественной обстановке. «Текст… подписывается лицом, принесшим присягу, и хранится в его личном деле. О принятии присяги… производится отметка в дипломе».
Торжественная обстановка, подпись, отметка в дипломе — надо полагать, это не только обряд, ритуал, но нечто такое, что накладывает не одни лишь моральные, но и правовые обязанности. Какие же именно?
А никакие… «Основы законодательства Союза ССР и союзных республик о здравоохранении» допускают дисциплинарную ответственность за нарушение медицинскими работниками (не только врачами) своих профессиональных обязанностей. Но ведь за такие нарушения отвечают представители всех профессий. Чем же отличается ответственность давшего присягу от ответственности тех, кто ее не давал? Абсолютно ничем.
Никакой нормативный акт не предусматривает ответственности за нарушение присяги как таковой. Справедливо ли это? Допустимо ли скрепленную подписью клятву превращать в какой-то листочек «на память»? Не лучше ли сделать ее юридическим обязательством молодого врача? Обязательством действительно на всю жизнь… Тогда нарушение любого пункта этого обязательства не только могло бы, но и должно было бы влечь определенные санкции. И пациент ощущал бы себя по-настоящему защищенным от березовых и зиняков.
Пытаюсь представить себе, какая официальная почта придет в ответ на этот судебный очерк. Неужели опять: провели собрание, обсудили, призвали? Пусть даже — объявили взыскания?.. Не время ли от суесловий и пустословий переходить к делу? Исключить все, что чуждо принципам нашей жизни, не в приказах и в резолюциях, а в реальности, нас окружающей?
Только не надо ссылаться на то, что случай, рассказанный здесь, нетипичный, дикий, редчайший. Он действительно нетипичный. Действительно редчайший и дикий. Но редчайшие обнажают проблему, позволяют с особенной остротой увидеть за фактом явление.
Ибо робость и страх любую проблему низводят до уровня частного случая. А чувство хозяина, гражданское неравнодушие, кровная забота об общественном благе повелевают и в частном поставить вопрос, который надо решить.
1985
Обычно бывает не столь уж трудно предвидеть, как встретит читатель твой очерк. Поддержит? Оспорит? Огромная редакционная почта позволяет достаточно точно судить о том, какие вопросы волнуют людей, что встретит их сочувственный отклик, что вызовет возражения.
Вот почему примерное содержание писем, которые придут после публикации очерка «Кислородное голодание», можно было вычислить предварительно — ожидается почта, которую принято называть эмоциональной: «Возмущены! негодуем! требуем сурово осудить! до каких пор?! откуда только такие берутся?!»
Я был готов именно к такой почте, заранее благодаря неравнодушных читателей за поддержку. Но ошибся: среди многочисленных откликов на «Кислородное голодание» таких писем оказалось совсем немного. И эта ошибка заставляет о многом задуматься. И мысли свои по этому поводу вынести на читательский суд.
То есть, строго говоря, все авторы, кроме двух-трех анонимов, сочли публикацию не только правильной, но и крайне необходимой, привели немало других примеров, так или иначе подкрепляющих выводы очерка. Но негодующих восклицательных знаков, отражающих ту степень взволнованности, которая побудила читателя взяться за перо, в письмах почти не встречалось. И — что тоже весьма показательно — пришли они, вопреки обыкновению, далеко не сразу. Пространные, неторопливые письма-раздумья, письма-предложения, письма, далеко выходящие и за рамки истории, рассказанной публицистом, и за рамки темы, заявленной в очерке.
«Спасибо, что не скрыли своих опасений насчет того, как отнесутся врачи к разоблачению преступных коллег, — писал доктор Н. Засухин из Московской области. — И не подорвет ли это разоблачение наш авторитет в глазах пациентов. Авторитет врачей не подорвет, а «авторитет» Ваших «героев» пусть подрывает. И чем больше, тем лучше… Страх вынести сор из избы на руку только тем, для кого гласность губительна… Создается парадоксальное положение: высокий и заслуженный престиж профессии служит надежной защитой как раз тем, кто этот престиж подрывает! Чем бесстрашней и непримиримей мы будем разоблачать оборотней, затесавшихся в нашу среду, тем чище будет поистине святое звание Врача и тем выше будет его авторитет… Настоящий врач не может не нести даже косвенную ответственность за тех, кто позорит нашу профессию».