«Мы с женой, — сообщал мой давний сибирский читатель Алеша Точилин (я с ним в переписке лет восемь, не меньше), — поехали отдыхать по путевке на южную турбазу. В путевке было сказано, что за нами комната на двоих. Вышло все по-другому: я жил в мужском общежитии на двенадцать коек, жена — в женском, правда, только на шесть… В чем же дело? Оказывается, «неожиданно» (пусть даже так!) нагрянула какая-то команда пловцов из Сибири, которым нужно создать «все условия»… Я пошел к директору турбазы объясниться, но понимания не встретил. Знаете, что меня поразило больше всего? Он искренне считал меня скандалистом, не желающим уразуметь то, что ясно любому: «Спортсмены приехали, вам русским языком говорят, спортсмены!» Он выкрикивал это так, как будто приехали герои космоса, или герои труда, или полярники, совершившие подвиг… Мне стало интересно: что же это за спортсмены такие, ради которых должны тесниться люди, приехавшие на законный и заслуженный отдых? Оказалось, очередная тренировка пловцов, среди которых не было ни одного выше второго разряда. Зачем их везли за тысячи километров? Неужели ближе нет бассейнов?.. В довершение ко всему разговорился с двумя симпатичными девушками из команды. Оказалось, это просто сотрудницы спортобщества, даже плавать не умеют. В команде остались две вакансии — не пропадать же добру…»
Боюсь, цитатам из писем не будет конца, и все они на одну колодку. Есть над чем призадуматься. Не эта ли атмосфера взрастила Краковцева, убедила его в своей исключительности, создала иллюзию «суперменства»? Не отсюда ли чувство неуязвимости и полное выключение нравственных тормозов?
Разумеется, далеко не все, вокруг кого суетятся ретивые обожатели, преступят закон, а тем более поднимут руку на человека. Конечно не все — единицы. Но от этих «единиц» опасность огромная, да и можно ли подсчитать, какой урон нам сулит любая моральная деформация. Пусть даже и не сопряженная с гибелью человека… Когда первостепенное и, скажем так, не самое первостепенное меняются местами, происходит такое смещение критериев и понятий, которое неизбежно влечет за собой цепную реакцию: вольно или невольно насаждается культ мышц взамен «культа» ума и честной работы.
Эти вопросы, если помнит читатель, уже ставились в «Бане». Потом — в «Мастере вольной борьбы». Потом — в «Диагнозе». И вот снова — в «Дубовой роще». Отчего же все-таки снова? Неужто автору так интересно топтаться на месте? Разве не о чем больше писать? Разве нет других тем? Не пора ли уже на этой поставить жирную точку?!
Точку ставить пора, но сначала в жизни и лишь тогда — в публицистике. Ибо любой вопрос можно решить, если он останется в фокусе общественного внимания. Сам собой, в потемках, вне гласного обсуждения, он не решится.
Белые пятна
Портрет этот можно назвать каноническим. Именно он вошел в книги, энциклопедии, справочники. Портрет человека, оставившего яркий след в истории освоения Арктики. Человека героической биографии и легендарной судьбы.
Даже ничего не зная о том, кто на портрете изображен, можно сразу сказать, что перед нами личность сильная, крупная. Высокий, чуть нахмуренный лоб… Сурово сдвинутые на переносице брови… Проницательный взгляд, устремленный не в объектив — в дали истории. В грядущее, ради которого он жил.
Добротная, элегантная «тройка», модно — по тем временам — повязанный галстук, модно — по тем же, естественно, временам — закрученные усы, аккуратно подстриженная бородка клинышком выдают старого интеллигента. Трудно поверить, что этот человек образования не получил, эрудицией не отличался и даже его обычная, элементарная грамотность была не на слишком большой высоте.
Впрочем, почему же — трудно поверить? Давно ведь известно, что подлинная культура оставляет свои следы на лице, а отнюдь не на лацкане пиджака. И духовность, глубина мысли и чувств определяются вовсе не отметками в аттестате.
Имя этого человека есть на всех географических картах: им названы остров, берег, бухта и мыс. Его рукописи бережно хранит архив Академии наук СССР. Его провидческие проекты продолжают осуществляться. Память о нем чтут не только на родине: Норвегия высоко оценила заслуги этого мужественного человека, отправившегося с риском для жизни по следам безвестно исчезнувших в ледяной пустыне посланцев Руаля Амундсена со шхуны «Мод» — матросов Петера Тессема и Пауля Кнутсена. С уважением и почтением отзывались о нем адмирал Степан Осипович Макаров, Фритьоф Нансен, Отто Свердруп.