Потому-то столь опасны даже редчайшие всплески ханжеских перегибов. Отсталая, ветхозаветная мораль пробует получить здесь как бы официальную поддержку, выступить чуть ли не от имени государства, «освятиться» авторитетом суда. Но суд, естественно, не допустит этого, он руководствуется законом, который стоит на страже гуманных принципов нашей морали.
Цинизм и впредь, конечно, не может рассчитывать у нас ни на малейшее снисхождение.
Но и ханжество, эта пошлость навыворот, — разумеется, тоже.
1977
Обвинительные приговоры, вынесенные по делу читателей «Веток персика» и собирателя «непристойных» открыток, были впоследствии отменены вышестоящими судами, и уголовное производство прекращено с одинаковой формулировкой: «за отсутствием в действиях подсудимых состава преступления». Пошляков и ханжей правосудие не поддержало!..
Диагноз
Шел третий день нового года. Начались каникулы. Для школьников — не для учителей. С утра учитель истории девятой новочебоксарской школы Вячеслав Николаевич Потемкин был на работе: политчас, методическое совещание, оборудование кабинета к предстоящим урокам.
Потом наступил обеденный перерыв. Учителю было не до обеда: болела двухлетняя дочь. Жил он тут же, в школьном дворе: крохотная квартирка при учебной теплице служила временным пристанищем, ее дали, чтобы только не потерять нужного школе специалиста. Подходила очередь на благоустроенное жилье: молодая семья готовилась к новоселью.
Вячеслав Николаевич примчался домой проведать свою Олесю. Я говорю «примчался» не потому, что это первое слово, пришедшее в голову, он действительно был непоседа, вечно куда-то спешил, даже по лестнице не шел, а бежал…
Примчался — дочери не полегчало: простудилась на сквозняке. Нужен врач!.. Телефона в квартире нет, да и был бы — не дозвониться. «Я мигом слетаю!» — сказал уже на ходу. «И купи молока!» — крикнула вдогонку жена.
Обычно так: девочка в детском саду, жена — на работе. Сегодня осталась с Олесей. Вроде бы дело обычное, какая мать не выхаживает больного ребенка? Да работа у Валентины Геннадьевны необычная — она диктор Чувашского телевидения. Все мысли там, в студии: найдут ли замену? Через несколько часов передача.
Девочка плакала: болело горло. Взяла ее на руки, прижала к себе, успокоила: «Папа принесет молока, выпьешь теплое с медом…»
Прошел уже час. Мужа не было. Раздался стук в дверь. У мужа есть ключ, он стучать не стал бы. Сердце сжалось. Вроде бы не с чего. И все-таки сжалось. Бросилась открывать: «Кто там?» — «Свои!»
Женщина, почти незнакомая. На лице — испуг. «Скорее беги! Слава валяется на земле…» «Где?!» — «У кафе…»
Кафе поблизости только одно, называется «Русский чай». Как раз напротив гастронома. Метров триста, не больше.
Возле кафе не было никого. Только несколько капель крови на покрытом снегом асфальте. Какая-то женщина узнала ее: «В больницу уже повезли. На зеленом «Москвиче», номер я записала».
В приемном покое мужа не оказалось. Зеленого «Москвича» не было тоже. Валентина Геннадьевна бегала по коридорам, спрашивала больных, нянь, сестер: не видели случайно высокого, молодого, в коричневой куртке?.. Кто-то ответил: не тот ли, который в травматологии? Сидит недвижим…
Сидит… Слово, в котором надежда. Сидит — не лежит. Он! Скрюченный, с упавшей на грудь головой… Изо рта течет кровь… Пол тоже в крови…
Окликнула — не отвечает. «Что с тобой?..» Молчит. Боялась пошевелить. Только гладила по опущенной голове: «Скажи хоть слово…»
Какая-то женщина открыла дверь в ординаторскую: «Где врач? Разве не видите, человеку плохо». «Человеку? — переспросил вышедший в коридор молодой доктор. Из-под кокетливо сдвинутой набок белой шапочки красиво гляделась щегольская прическа. — Пьяниц не лечим». Это был заведующий отделением травматологии Василий Иванович Старшов, накануне отметивший свои 30 лет.