— Так все это только из-за внешности? Только потому ты меня приютил, тренируешь и защищаешь? А если бы я не был на него похож?
Я прочистил горло, стараясь смотреть куда угодно, только не на Марка. К удивлению оттого, что голос остался ровным, прибавилась и боль в горле, сравнимая с той, что возникает, когда человек плачет. Вслух эти слова приобрели новую силу, не ту, с которой я смирился в мыслях.
Ты знал это, Эдриан, чего же ты ожидал? Не будь этого сходства, никто бы тебя не забрал из бара. Мало разве молодых парней, которые напиваются до потери памяти? Которые тратят последние деньги, лишь бы заглушить боль внутри? Ему было бы плевать и на тебя, и на твои проблемы, если бы не внешность.
Я еще не услышал ответ, но мне уже хотелось все забыть. Просто уйти, убежать или начать кричать, какой же несправедливый этот мир. Наверняка найдется человек, который скажет, что я живу прекрасно: есть крыша над головой, еда, тепло, а я еще жалуюсь. Кем бы ни был этот человек, сейчас я бы его послал.
Он потрепал меня по волосам, не давая мне отстраниться.
— Тогда я и правда взял тебя из-за внешности. Словно сама судьба дала мне шанс вновь увидеть моего братика и снова стать для него защитником. Но потом я понял, что вас связывает только внешность, с каждым днем я все больше понимаю, что ты другой — с другим характером, другими увлечениями. А вот это, — он указал на мой шрам на шее, — не дает мне забыть, что ты — Эдриан. Рядом с тобой я вновь чувствую себя старшим братом, вороненок.
Я глубоко вздохнул, чувствуя небывалую легкость от его слов, будто с плеч упал огромный камень.
Все свое детство я мечтал о брате, разговаривал с ним, представлял его, постоянно просил у родителей, пока не понял, что его отсутствие даже к лучшему. Я не хотел бы ему такой же судьбы, как у меня с таким отцом, не хотел бы, чтобы его тоже били, или били на его глазах мать, чтобы не хватало денег на одежду, а порой и на еду.
— Расскажешь о своем брате? — подняв голову, я наткнулся на изучающий взгляд напарника.
— Он был полной моей и твоей противоположностью — не любил спорт, учился плохо и всегда был задирой. В детдоме он часто начинал драки, бывало, бил кого-то до крови, а мне оставалось лишь спасать его из таких ситуаций. Сначала он слушал меня, после гибели родителей мы были всегда рядом, неразлучны, чтобы в любой момент помочь друг другу, но потом все изменилось. Мне наступило восемнадцать, нас никто так и не забрал в семью, потому меня выпустили в мир почти без всего. Первое время я выживал, потом вроде как освоился, нашел работу, начал снимать квартиру и ждать своего брата. Зарабатывал я мало, поэтому взять его к себе мне не позволили. Каждые выходные я приходил к нему, общался с ним через забор на улице, а вскоре его отпустили. Он пришел ко мне злым, нервным, в синяках и шрамах. Он не мог найти работу, а нас двоих я содержать не мог, поэтому он втайне от меня связался с какой-то малоизвестной группой, хотел легко зарабатывать. Однажды они пришли к нам домой, чтобы расправиться с ним. Я пытался его защитить, но не смог.
Он замолчал, не став договаривать, хотя слова были и не нужны. Все время голос его был тихий, немного хриплый, под конец он стал еле слышный и дрожащий. Марк громко сглотнул, вновь погружаясь в воспоминания. Я аккуратно положил ему руку на плечо, без слов выражая свою поддержку. Его тело было теплым и напряженным, мне был слышен каждый стук его сердца.
— Ты тогда получил этот шрам, да?
Он кивнул.
— Должно быть, это очень трудно, — тихо начал я. — Все, через что ты прошел — просто ужасно.
— Все нормально, это было давно, Эдриан, я смирился с этим. Все хорошо.
Он слегка отстранился, но только чтобы оглянуться вокруг и тихим радостным голосом сообщить, что молодой шпион скрылся. Все это время он старался, чтобы я забыл о преследователе и просто отдыхал. И у него получилось.
Мы вернулись домой лишь к ночи, уставшие, но с улыбками на лице. На этот раз я впервые не видел кошмаров. Просто спал, еще не зная, каким богатым на эмоции будет день.
День 10
Этим утром Марк вновь спросил меня про отца. Он все еще сидел в той камере, привязанный к тому стулу, я не знал, что с ним делать. По правде сказать, я старался не думать об этом, но что-то мне подсказывало, что решение принять придется. Знать бы, какое правильное…
Тогда я не чувствовал ничего по отношению к своему отцу. Ни злости, ни гнева. Я не видел его, не думал о нем, и мои эмоции утихли. В глубине души появилась надежда, что можно оставить все, как есть. Просто не трогать его, оставить привязанным к стулу, чтобы он мучился изо дня в день.