— Рота-а-а — пли!.. — так и село у меня в ушах. Оглушающий треск залпа…
— Рота-а-а — пли! — слышится правее, и такой же грохот там.
Команда точно удаляется от нас к флангам.
— Заряжай, ребята, скорее!
В сером пороховом дыму я вижу нервно, порывисто работающих солдат. В течение шести минут оттуда, где стою я, уже четыре залпа пустили прямо в лицо турецкой атаке — вдруг новые команды, но в ответ слышатся рассеянные, одиночные выстрелы.
— Это что?
— Да экстракторы не действуют, — жалуется один из солдат.
Ружья Крнка показали себя. После четвёртого выстрела — щёлкает, щёлкает солдат экстрактором — патрон всё сидит себе в дуле. Нужно выбивать его шомполом. И теряется в самую горячую кипень масса дорогого времени.
Атака на правом фланге подошла к нам на двадцать шагов. Но тут уже не роте, а целому батальону скомандовал сам Скобелев.
— Батальон — пли!
И тысяча выстрелов слилась в один оглушающий хаос, тысяча пуль из хорошо положенных дул вырвала десятки и сотни жизней в неприятельских таборах. Момент молчания, затем только стук экстракторов... Громкие стоны и вопли впереди, во тьме перед траншеей, и точно вся местность всколыхалась там... Топот, крики, удаляющийся шум людной массы... Атака отбита... Но не надолго... Не прошло ещё и пяти минут, как мы слышим опять впереди движение лавины шагах в ста, останавливающейся перед нами.
— Их строят для нового наступления. Я боюсь одного, чтобы они не прорвали где-нибудь траншею. Положение серьёзно, может быть, придётся лично защищаться каждому. Советую вынуть револьверы, — говорит нам Скобелев шёпотом.
Мы это и делаем. Нервное волнение растёт, с лихорадочным нетерпением стараемся рассмотреть, что такое впереди за чёрной линией бруствера. Унылые рожки турок запели свои сигналы, и во тьме вспыхнула опять густая полоса ружейного огня... Полоса эта всё ближе и ближе. Но она движется гораздо скорее, чем в первый раз, видимо, что турки хотят взять стремительностью натиска. У нас с глухими стонами падают люди вглубь траншеи с брустверов... Раненых окажется много. Прямо навстречу мне идёт кто-то, шатаясь как пьяный... Уже лицом к лицу различаю я солдата, схватившегося рукой за грудь. Точно он хочет удержать в ней что-то... А сквозь прижатые к груди пальцы струится нечто, кажущееся ночью чёрным. Он даже не стонет...
Скобелев проходит мимо... Залпы наши идут стройно. Атака турецкая и на этот раз отбита. Я отправляюсь за генералом.
— Сегодня они, очевидно, задались целью выбить нас... Они ещё никогда не нападали так настойчиво... Сейчас, верно, начнётся третья атака... Ай!.. — схватывается генерал за бок. Я услышал перед этим только звук, точно что-то шлёпнуло около.
— Что такое, что с вами?.. — заговорили все.
— Тише... Меня сильно задело... — Скобелев прижимает ладонь к боку... Мельницкий подхватывает его.
— Оставьте... Разве можно?.. Солдаты видят... — шёпотом говорит он. — Здорово, молодцы! — особенно громко приветствует он солдат... — Поздравляю вас, славно отбили атаку!
— Рады стараться! — слышится с бруствера.
— Смотрите же, честно стоять!.. Послужите, братцы, России! И ещё бросятся — и ещё отобьём. Ведь турки — сволочь, ребята.
— Точно так, ваше-ство!
— Ну, то-то же... Чего их бояться...
— Вы ранены? — подбегает Гренквист...
— Ваше превосходительство!.. На своё место!.. Что бы ни случилось, ребята, — дружно стоять, держись один другого. Помните — умереть на местах и не отдать траншеи... Вся Россия смотрит теперь на нас...
— Ура! — вспыхивает около Скобелева и гулкими перекатами разносится по флангам.
— Ах, как больно, однако, — шепчет Скобелев под этот крик.
— Идите в землянку скорей.
— Нет. Весть, что я ранен, распространится по всей траншее. Нужно идти на левый фланг. — И он отправляется туда ободрять солдат: «Сохраним это место для наших братьев... Мы его кровью добыли. Не дёшево оно нам стоит...» Минута была действительно торжественная. В эту ночь, будь турки посмелей и понастойчивей, они могли бы броситься в самую траншею, и нам каждому пришлось бы самому защищать себя лично. Разумеется, мы бы опять отняли траншею. Но чего бы нам это стоило?
— Не отдадим, ваше-ство! — слышится отклик.
Траншея была пройдена, мы все, наконец, вошли в землянку. При огне лицо Скобелева казалось слегка побледневшим. Снимают полушубок, Скобелев раздевается и...
— Да где же она?..
— Что такое?.. Кто она?
— Раны нет! — радостным голосом замечает Куропаткин.
— Как нет? — Кровь кидается в лицо Скобелеву.
— Так... Поздравляю с контузией! — громко выкрикивает кто-то.
Тут только Скобелев опускается на кровать.
— Но как больно было, как далеко отдалась, а я думал, что она оцарапала глубоко. Скорее одеваться. Болит, да делать нечего, нужно идти.
Мы осматриваем полушубок: оказывается, что пуля ударилась в правый бок, там где клапан застёжки, отодрала его и, пробив полушубок, сильно ушибла тело. Контужен был Скобелев внутри траншеи, где спят обыкновенно, где считалось пребывание самым безопасным.
— Здорово, молодцы! Спасибо за службу! — через несколько мгновений уже звучал опять в траншее голос Скобелева под гвалт и треск новой атаки турок. Она теперь гораздо неистовее, чем в первые два раза, и направлена главным образом на фланги. Скобелев, Мельницкий и Куропаткин берут подкрепление и кидаются туда усилить их. Неопытные ротные командиры делают ошибку, торопят стрелять — от этого опять много возни с экстракцией ружья Крнка и огонь не так густ. В эту минуту я наблюдаю в первый раз залп у турок. До сих пор они стреляли сплошным огнём, часто, но не залпами. Впрочем, это был из очень неудачных и больше не повторялся... Фитильные гранаты из гладкоствольных турецких орудий, как ракеты, взвиваются над нами, оставляя огнистый след в высоте Турки переняли наше «ура» и выкрикивают его на своём правом фланге.
Ещё несколько минут — и атака отбита. Неприятель уходит, чтобы не возобновлять её сегодня, но из своих траншей бьёт нас ружейным огнём. Все с томлением ждут утра. Всех мучит одна мысль — о потерях этой ночи. Хорошо, если выбыло человек двести... Только что рассвело, произвели поверку, и оказалось, что эта ночь стоила нам ста тридцати человек убитыми и ранеными.
Ещё одни сутки я провёл здесь — и на следующую ночь Скобелев был вновь контужен в плечо. Эта контузия в первый момент сшибла его с ног...
Зеленогорская траншея уже теряет для меня, как для корреспондента, интерес. Дело в том, что окончательно решена блокада и штурмовать мы ничего не будем. Все жертвы, принесённые здесь, оказались напрасными...
8 ноября я уехал в Бухарест — отдохнуть дня три-четыре.
ХХII
Скобелев обладал редкой справедливостью по отношению к своим подчинённым. Он никогда не приписывал себе успеха того или другого дела, никогда не упускал случая выдвинуть на первый план своих ближайших сотрудников. Всякий раз, когда его благодарили, он и в частном разговоре, и при официальных торжествах заявлял прямо:
— Я тут ни при чём... Всё дело сделано таким-то…
Несколько раз он при подобных случаях прямо указывал на Куропаткина как на виновника данного успеха, и в самых сердечных выражениях, так что никому не приходило в голову, что это только скромность победителя...
— Я вам, братцы, обязан! Это вы всё сделали... Мне за вас дали мои кресты! — говорил он солдатам, и не только для того, чтобы воодушевить их...
Он действительно верил в громадное значение солдата.
— Генерал может только подготовить свой отряд, дать ему боевое воспитание, затем выбрать позицию и наметить первые моменты боя... Потом вся его роль — в массировании войск, в сохранении резерва наготове. В каждом сражении ставят момент — стихийный. Тут уже никто ни при чём. Можно подавать пример личным мужеством, находчивостью, но это и каждый офицер тогда может и должен!.. Действует масса — она идёт, она как-то бессознательно выбирает направление, она крушит неприятеля, она выигрывает победу. И зачастую генерал здесь уже ни при чём.