Встав на пороге, запечатав собой весь проем, мать Кирилла заулыбалась — переливались, плавились блестки в глазах.
— Чего ж, маманя, так скромно угощаете? — спросила напевно-низким голосом.
— Авось не обессудит, — вкрадчиво отозвалась Грушица, — пока не наша. А вот ежели станет нашей — станем и потчевать по чести!
Проплыв под скрип половиц, мать Кирилла присела к столу обдала изучающим, откровенным взглядом:
— За компанию, если примете…
Помнила Идея и второе свое посещение дачи: из-за болезни Кирилла — он простудился, упросил через товарища навестить его.
Все на даче были заняты весенней приборкой — снимали зимние рамы, мыли стекла, подкрашивали балкончики; какие-то люди работали в саду. В ярком солнечном дне земля, прогреваясь, парила, хмельной дух ее входил побудительным беспокойством, жаждой к порыву, к доброму делу: Идея тоже включилась в работу — с ведром и тряпкой в руках взбиралась на подоконники, торопила Кирилла, вызвавшегося ей помогать. Не знала она, что за ней наблюдали, пока не услышала негромкий голос Грушицы:
— Шура, глянь, ловка, вся в тебя! Не уступит, поди…
Бледный после болезни, умаявшийся Кирилл ухмыльнулся довольно:
— О тебе… Считай, приняли!
А с ней произошло странное: будто облили водой, силы разом угасли — спрыгнула с подоконника, сказав, что опаздывает по делам, — ушла.
Не слышала она уже, как та же Грушица вслед сказала:
— Норовиста, да што уж, объездится!
В тот день, когда встала с постели, проболев после разрыва с Кириллом неделю, подружек в комнате не было — ушли в институт. Нетвердо прошлепала меж кроватей к окну — потянула догадка: выпал снег. Не доходя до окна, вытянувшись на цыпочки, заглянула поверх занавесок и застыла: на непрочной еще, немерзлой земле лежал снег, он укрыл улочку, притрусил дома на противоположной стороне, сниклые цветы в палисадах — было невесомо, светло-трепетно…
Оделась, странно улыбаясь, поглядела в круглое зеркальце на свое осунувшееся, опало-бледное, с размытой синеватостью под глазами лицо. Отправилась в центр города, купила пудру «Рашель», баночку румян, в парикмахерской завила волосы. Долго, неумело пудрилась, подвела щеки румянами — в конце концов осталась довольна своим видом: вроде и не провалялась неделю в кровати.
Когда оказалась потом в проходной военного училища и к ней вышел вызванный дежурный с красной повязкой на рукаве, затянутый ремнями, фатоватый, с будто подклеенными усиками, улыбаясь сказал: «О, слушаю вас», она попросила вызвать курсанта-выпускника Анатолия Теплова.
— Причина, конечно, очень важная? — с игривым сомнением протянул дежурный.
Он беззастенчиво оглядел ее, и она поняла, что в простеньком, поношенном пальто, в резиновых ботиках, напомаженная, напудренная, с шикарно завитой головой выглядела довольно странно. Но знала: все равно — красивая! И, задетая тоном дежурного, отсекла:
— Да, важная!
— Постараюсь помочь! Если выпускной курс на стрелковом тренажере, тогда хуже…
Щелкнув каблуками, он ушел, и она долго сидела в комнате для посетителей, думая — дежурный не нашел Анатолия или просто не захотел искать. Потом пришло в голову худшее: вдруг Анатолий не пожелает ее видеть, не придет, — заговорят гордость, самолюбие?
Сколько раз она подводила его, унижала, выискивая самые нелепые отговорки, чтоб не встречаться с ним, случалось, открыто выпроваживала за дверь, когда тот заявлялся к ним в комнату Не глупый же, видел, знал все — и о Кирилле…
Оставаться в приемной, голой, с одинокими столиками, становилось все труднее — та решимость, с какой она явилась сюда, таяла в ней. Она загадала, взглянув на электрические над дверью часы, звякавшие, когда стрелка перескакивала на очередное деление: вот отобьет еще пять томительных делений — она встанет, уйдет. Что будет дальше, как после поступит, поведет себя — не представляла: в ее сознании, казалось, возникла незримая и непроницаемая стена, прочно заслонившая даже самое близкое будущее.
Анатолий появился в дверях внезапно, и она сразу поняла, что он не догадывался, кто ждет его. Открыв дверь и шагнув через порог, он машинально прищелкнул каблуками. Ей он показался повзрослевшим, возмужавшим и каким-то словно бы новеньким в надраенных хромовых сапогах, в шинели, сшитой, наверно, к выпуску, сиявшей пуговицами, стянутой ремнем. На левом рукаве шинели сверкнули командирские угольчатые шевроны.