Она не видела его с полгода — с того праздничного вечера в институте, на который пришло с десяток курсантов. Пришел и Анатолий. В тесном фойе, где танцевали, народу скопилось много, было пыльно и душно. В углу на столике после шуршащего разбега патефон разлил тягучие звуки танго «Брызги шампанского», первые пары вошли в круг. Оглянувшись — не появился ли из коридора Кирилл, отлучившийся на минуту, — она догадалась: сбоку встал Анатолий, и она на миг заколебалась — отказать? Почувствовала — неловко, и, кладя правую руку ему на плечо, в то же самое время увидела Кирилла,, пробиравшегося к тому месту, где она ждала его.
Анатолий заговаривал с ней, она отвечала односложно, неохотно — знала, что Кирилл ревновал ее к Анатолию, называл его «тот курсант», знала, что он будет нервничать, выговаривать, провожая ее домой.
Оторопь у Анатолия сменилась удивленьем, он слегка вскраснелся, однако голубые глаза, на миг дрогнувшие, как бы затем прояснились:
— Ты?! Что случилось? Дежурный просто сказал — кто-то ждет…
— У тебя есть минут пять? Можешь проводить меня?
— Конечно! — В поспешности он открыл дверь, придержал и, когда они оказались за проходной на пустынной улочке, осторожно повторил: — Но… скажи, что случилось? Болела — вижу…
— Переболела. Прошло.
— Ну вот, марсианские загадки! Полтора года знакомы, а ни одного серьезного разговора.
Полтора года… Они познакомились на городском пляже у Днепра. В воскресенье она с подружками долго загорала, купалась, а перед обедом, в самый пик жары, собираясь домой, решила в последний раз окунуться, поплавать. Заплыли далеко, и тут Маша Шурочкина, заводила, скорая на всякую проказу, сказала: «Девки! Вон курсантики на лодке, — глядите сейчас!» Саженками поплыла навстречу лодке, в которой были двое курсантов, и вдруг ушла с головой под воду, а потом вынырнула, завопила: «Ой, тону! Тону-у-уу-у!..»
Все это было близко — и Маша Шурочкина, и лодка с курсантами, и они, подружки, сами в этот миг растерялись: точно ли Маша чудит или вправду приключилась беда? В лодке забеспокоились, стали быстрее грести, курсант на корме вскакивал и садился. Лодка была совсем рядом с Машей, когда ее голова в очередной раз появилась из воды, и курсант, сидевший на корме, низко нагнулся, чтоб дотянуться до нее. Маша вдруг легко отмахнула в сторону, и курсант, не удержав равновесия, бултыхнулся за борт, бурун воды вскипел над ним.
Вынырнув, курсант отфыркивался, беспомощно барахтался — фуражка качалась на воде зеленой копешкой. Кое-как с помощью товарища перевалился в лодку, и товарищ направил ее к берегу, Маша уже на берегу извинилась перед мокрым и неловким Анатолием; он принялся снимать с себя то одно, то другое, в конце концов остался в трусах, обвислых, прилипших к телу.
Всей гурьбой они развешивали по кустам ивняка его обмундирование, раскладывали на траве подмоченные документы.
После Идея не могла вытравить из памяти этот случай, всю эту картину — и его, сердягу, продрогшего, жалкого, смешного…
Она шла машинально, не слышала, как ступали на подтаявший брусчатый тротуар ее ботики, не чувствовала знобкой свежести, подступавшей под ее ношеное осеннее пальто; после слов Анатолия о том, что у них не было «серьезного разговора», она неожиданно для себя ощутила ворохнувшуюся вину перед ним, неловкая улыбка тронула ее губы.
— Сядем, Толя. — Рукой в варежке она показала на заснеженную скамью под старой согбенной ветлой. — Скажу серьезное…
Он поспешно смахнул перчаткой пушисто-влажный снег с лавки; она села и, глядя мимо него, на два следа, отпечатавшихся на снегу — от ботиков, с узким шажком, и — крупные, от сапог, сказала:
— Вот такой разговор, Толя… Если нравлюсь, женись на мне.
Будто от укола, он передернулся, отчужденно, с болью отозвался:
— Смеешься? Ты всегда так… Зачем ты?
— Нет, я серьезно, Толя.
Она выдержала его пристальный, неверящий, вроде бы даже скорбный, исходивший откуда-то из дали дальней взгляд, и вдруг там, в глазах, что-то в мгновенно осветленном смерче смешалось, и он сломился, уткнул лицо в ее руки, в шерстяные ее варежки.
Порывы ветра стеганули по коленям Идеи Тимофеевны, чуть прикрытым юбкой, и она невольно оглянулась на деревянное мокрое строение школы, приземистое и неказистое, в котором все же было теплее, уютнее, чем тут, среди разгулявшейся непогоды. Она поправила низко повязанный полушалок, натянула его на подбородок, оставив открытыми лишь глаза и нос, и пошла, увязая в ледяной, жидкой грязи. Просторные, не по ноге резиновые сапоги хлябали, отшлепывали голенищами по икрам. Она свыклась уже с таким одеянием — телогрейка, полушалок, резиновые сапоги, принимала как должное: по военному времени все тут — и мужчины и женщины — ходили так, в ватниках, резиновых сапогах.