От раненого командира не скрылись ее меловая бледность, широко, в ужасе распахнутые глаза, обморочная обессиленность. Он отметил, что она лишь волевым усилием удержалась на стуле, и, движимый порывом, забыв о своих костылях, подхватился было, но тут же, застонав, осел, закусив нижнюю губу, на стул.
— Извините… — Он силился справиться с болью. — Голень раздробило… Настаивали на ампутации…
В своем несчастье, оглушенные, подавленные им люди чаще глухи к несчастьям других, — Идея Тимофеевна, видя его состояние, но не принимая сердцем, в нетерпении повторила:
— Вы — от Анатолия? Что… Что с ним?
— Вы, в общем, понимаете, как вас нашел, — заговорил раненый, рукавом шинели смахнув пот со лба. — Мы с Анатолием некоторое время были вместе, в одном отряде. В тот день нас обоих вызвали в штаб, дали предписание — командирами рот в один батальон. Начштаба — наш, в общем, комбат по училищу — приказал: пообедать — и на передовую. В общем, обедаем в командирской боковушке — скатерть, крахмальные салфетки… Вспоминаем. Теплов, то есть Анатолий, беспокоился, не знал, что с вами, куда эвакуировали. Мол, сердце болит, и вообще, говорит, конец мне, чувствую… Ну, отговаривал его. Семья-то у меня еще до двадцать второго к родителям уехала, каждый год там. На Саратовщину…
— Так и говорил — конец? — переспросила она.
— В общем, да… Ну, да такое у каждого, — война! Кто же знал, что близко к правде…
— К правде? Так — убит?! Говорите же!..
— Извините… Доедаем уже первое — вермишелевый суп… Договорились с Тепловым, то есть Анатолием, — ну, знаете, письма, мол, от семей, в случае чего, получать и взаимно отписать, что и как. И вдруг меня снова к начштаба, — после узнал: комбата соседнего убило, меня, в общем, вместо него. Это уже у начштаба узнал. А тут, в общем, ахнуло: стекла зазвенели, штукатурка посыпалась. Упали на пол. Больше разрывов нету. В сердце стукнуло: в том конце, где ели с Тепловым… Бросились по коридору, а там, в общем, коридора и нет — балки торчат. Ясень у окна стоял — так повален. В общем, трое красноармейцев-поваров да Теплов…
Замолчав, он потупился, то ли преодолевая боль, то ли восстанавливая душевные силы, чтоб говорить дальше, а может, просто не знал больше ничего. Идея Тимофеевна теперь видела его узкое лицо, как бы наклеенные маленькие усики, печать усталости, страданий, отразившихся в глубоко посаженных глазах; раздражало часто повторявшееся присловие «в общем» — чем-то далеким, позабытым растравляло ее память.
Порывисто подалась вперед:
— Да говорите!.. Что с ним? Что дальше?
Верно, уловив ее раздражение, он распрямился слегка, — глаза в удивлении распахнулись, и болезненная тень скользнула по впалым щекам.
— Дальше?.. — осторожно повторил он и прокашлялся. — В общем, там были уже люди. Из-под обломков вытаскивали бойцов… Анатолия, в общем, тоже вынесли. Ну, гимнастерка будто решето. Кровь… Глаза закрыты. К медику бросился, — в общем, говорит, дышит. Увезли в «санитарке», а бойцов похоронили.
Закрыв лицо руками, Идея Тимофеевна низко угнулась на стуле, — голос командира, теперь заглушенный, был ей неприятен, и она лишь думала, что нет, не хватит сил остановить его, попросить замолчать.
— В общем, очутился я в батальоне, а что с Тепловым, не знаю. Куда-то отбился санбат, — немец нас прижал… В тот же самый день в почте — ваше письмо… К вечеру, отписать не успел, — меня из танка, в общем, угостило: контузия, да вот нога… И по госпиталям — ни писать, ни сидеть… На сортировке услышал — Свинцовогорск, попросился. Письмо ваше к Теплову вот, сохранил. А нашел наугад — учительница, мол…
Громыхнули костыли — он, силясь, поднялся; воздухом пахнуло по рукам Идеи Тимофеевны, и она отняла их от лица. Он стоял перед ней на костылях, держа в руке конверт.
— Думал, вам, в общем, что известно. На часть писать — так есть ли она? — Он помолчал, не зная, должно быть, что делать — уходить ему или стоять. — И аттестата нет, не получаете денег?
— Нет, ничего не знаю. Не получаю.
До капли, до предела отдав в этот выпавший ей день всю силу, все запасы нервных возможностей, — уроки с первашами, посещение Макарычевых, теперешний разговор об Анатолии, — она все же поднялась, разогнулась, чувствуя удушливость, стала раздергивать сбитый к затылку полушалок.
Вошла директриса с улицы, остановилась, глядя то на раненого, то на Идею Тимофеевну, точно желая понять, что здесь произошло, — тоже развязывала тяжеловатую шаль на голове. Поняв, что надо уходить, раненый положил на край стола письмо, пошел к выходу, скрипуче отзывались истертые доски под костылями. У двери полуобернулся, сказал с жалкой усмешкой: