— А вы меня не узнали, Идея Тимофеевна… В общем, дежурным по училищу я был, когда вы курсанта Теплова разыскивали… Давно! — И вышел.
В памяти Идеи Тимофеевны слабо отозвалось: вот откуда это бередившее, растравливавшее! Проронила вслед машинально: «Да, давно!»
— Я из гороно, — сказала директриса. — По распоряжению горкома половину учителей отправляют на заготовку крепежного леса. На хребтах снег выпал, торопятся.
Сообщение это вскользь коснулось сознания Идеи Тимофеевны, точно бы оно не имело к ней никакого отношения.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Куропавин не обманулся в своих ожиданиях. Когда в этот вечер он вернулся в горком, пробыв целый день на комбинате — сначала на свинцовом заводе, на аглофабрике, потом спускался в шахту Кречетовского рудника, — вернулся, чувствуя позывы голода — в итээровской душевой выпил лишь чаю, вприкуску, без хлеба, — в кабинет тотчас вошла заведующая общим сектором, положила перед ним книгу телефонограмм.
Внизу странички запись, на которую она и указала:
«Тов. Куропавину явиться завтра в 10.00 на бюро обкома. Обеспечить явку т.т. Кунанбаева, Макарычева, Ненашева».
Стоя у окна, отторженно соображая, будто в сознании еще существовала некая заслонка, не сводил взгляда с подписи: «Белогостев». Наконец прорезалось: да, вот тот звонок утром! «Знаете ли — руководить надо! Вот и ответите…»
Должно быть, по-своему расценив молчание секретаря горкома, выдержав приличествующее время, заведующая общим сектором сказала, стараясь, чтоб вышло мягче:
— Днем телеграмму из ЦК читала вам, — она в папке. И еще: товарищ Терехов звонил. Сказал, что о ЧП на свинцовом пойдет речь и о телеграмме ЦК…
«Ясно, завпромотделом разъяснил повестку бюро!» — невесело усмехнулся Куропавин, окончательно избавляясь от внутренней «заслонки», подумал, что Белогостев спешит «под телеграмму» принять меры. На миг увидел и его самого: в нервном нетерпении щепотью подергивает нижнюю губу — брезгливо-обидным и детски-капризным становится полное лицо секретаря обкома. Захлопывая и передавая книгу телефонограмм, сказал:
— Обзвоните всех, предупредите, — выезд из горкома в пять утра. Я побуду еще здесь.
— Хорошо. Вы же сегодня не ели? Много раз звонила из госпиталя Галина Сергеевна… Может, чаю, Михаил Васильевич?
— Чаю можно. — Он смотрел на ее усталое лицо, силясь вспомнить что-то существенное, что запуталось где-то в памяти, заслонилось то ли дневными заботами, то ли теперешней встревоженностью из-за телеграммы. — Да, вот что! Кунанбаеву и Макарычеву передайте — партийно-хозяйственный актив переносится. Они хотели этого… Теперь сначала нам сделают «вселенскую смазь»!
— Это из Помяловского?
— Оттуда.
Раскрыл папку для доклада, — глаза наткнулись на телеграмму:
«Секретарю Свинцовогорского горкома КП(б)К
тов. Куропавину
Копия: секретарю обкома КП(б)К
тов. Белогостеву
ЦК КП(б)К обращает ваше внимание на срыв производственной программы 4, 15, 16, 17 октября по выплавке свинца зпт неритмичность работы тчк Плохая организация труда в ватержакетном цехе привела к остановке печи зпт срыву плана по выплавке свинца тчк Вами действенные меры к предотвращению такого положения своевременно не были приняты тчк
В тот момент зпт когда коллектив свинцового завода горит желанием дать больше стране оборонного металла для разгрома фашистской орды зпт обязаны создать все условия возможности рабочим для выполнения соцобязательств зпт покрыть в ближайшее время всю задолженность по свинцу зпт вызванную остановкой ватержакета тчк».
Что ж, как говорится — ни убавить ни прибавить…
Всю дорогу до Усть-Меднокаменска Куропавин не сомкнул глаз, хотя провел ночь без сна: не выходило из головы предстоявшее заседание бюро. Он сознавал, что оно для него будет не легким, и ему хотелось сосредоточиться, мысленно предопределить возможные ходы и повороты заседания, быть готовым верно и точно отреагировать и ответить, а это — он знал — потребуется непременно.
За окном вагона проплывал унылый и ничем не примечательный пейзаж. Предзимнее однообразие отвесных скальных срубов, поросших поверху карагайником, мелким березнячком, кривым ельником, подчеркивалось затяжным, тусклым рассветом: словно день не мог проклюнуться, обороть в квелости и хилости ночь. Снег, как бы в первой прикидке сыпанувший накануне и быстро стаявший в городе, раскиселивший еще больше улицы Свинцовогорска, лежал тощими натрусями в ложбинках, в сплетениях кустарника над откосами горных увалов, вдоль которых тащился пригородный поезд. По другую сторону вагона тянулась долина Ульбы — сейчас тоже темная от почернелого безлистого леса, мокрых валунов, неприглядная и унылая в эту пору.