И испугался не только потому, что сообразил — она, судя по всему, шла так по улице, в предзимней непогоди, — он догадался, что с ней что-то произошло! Была она бледной и взволнованно-потерянной, и угасший взгляд ее был обращен куда-то внутрь, в себя. Почудилось, что она сама не сознавала, как пришла к нему, как оказалась вдруг здесь, в его кабинете.
— Галя? Что с тобой? — вырвалось у него, и, встав впопыхах, еще не связывая ее появление ни с чем, ни с каким конкретным событием, весь еще в тех своих недавних размышленьях, забыв о том, что в конце того разговора с ней, там в ординаторской, случилась какая-то суматоха, он шагнул из-за стола ей навстречу. Она обессиленно присела на стул возле стола.
— Со Скворцовым все… Под скальпелем… — Она протянула к нему ладони застывших, посинелых рук.
Должно быть, испытывая потребность выговориться, излить накопившееся, ломким голосом стала пояснять, борясь с собой, сдерживаясь, чтоб не разрыдаться, почему прервали тогда их разговор: прибежала сестра, Скворцову плохо, бредит, подскочила температура…
— Прихожу — мечется, синюшность пошла. Сепсис. А лицо в жару — молодое, красивое… Жить да жить! Узнал в бреду. «Доктор, что хотите делайте, режьте! Вам только верю». Ну и вот…
Взгляд ее, неподвижный, пепельный, вперился перед собою в стол; ее начал потряхивать озноб, губы сводились в конвульсиях, в непроизвольной зевоте, и Куропавин бросился к графину, налил стакан воды, заставил ее выпить — в сдавленной тишине дробный стук стакана о зубы показался ему жутким. Думая, что никогда не видел жену в таком состоянии, поднимая ее со стула, говоря ей бестолковые, бессвязные слова утешения, повел к дивану, лоснившемуся пестренькой матерчатой обивкой, уговаривал прилечь, достал из шкафа подушку, одеяло. Она, возможно не понимая, где она и что с ней, с тоской, рвущей душу, тянула:
— Проклятая война!.. Проклятая война!.. Откуда только взялся этот ирод Гитлер? Отку-у-у-у-уда-да… Такие молодые гибнут… Скворцов и, может, Павел! Вот чувствую… Не могу больше туда! В госпиталь не могу!..
И, разом затихнув, откинулась на спинку дивана, и беленая тень наползла от шеи на лицо, словно иней стянул губы; Куропавин, державший ее руку, ощутил заледенелость пальцев, кинулся к телефону, вызвал госпиталь:
— Товарищ дежурный! Куропавин говорит. Жена у меня в кабинете. Ей плохо. Прошу вас…
Опять подступил к ней, растирал руки, щеки, постанывая от бессилия, беспомощности, не замечая этого.
Двое военных медиков явились спустя несколько минут после звонка, ей сделали укол, — миндально-горьковатый запах камфары тотчас растекся, утвердившись в кабинете.
Белогостев любил точность — любил до болезненности, не упуская даже самого незначительного повода подчеркнуть эту свою «слабость». А с началом войны, в эти месяцы перестройки всего прежнего уклада, он особенно ретиво следовал этому своему правилу, еще больше утвердился в своей привычке. Но открылись и другие «новшества», каким он стал следовать, возведя их в непреложные традиции: если раньше он щеголял не только во френче с отложным воротником, но и не чурался обычного штатского костюма с рубашкой и при галстуке, то теперь неизменно одевался на военный лад: бриджи, сапоги, коверкотовая гимнастерка, комиссарский ремень — бронзовая пряжка с рельефно-выпуклой звездой в центре. Пышная еще копна непокорных с проседью волос при строгой военной форме подчеркивала массивность и неординарность его головы. Стало непременным и такое правило: рабочие заседания секретарей, бюро обкома, не самые важные совещания проводились теперь не в просторном зале, предусмотренном самим Белогостевым еще при строительстве нового здания обкома, — торжественном, со стенами и потолком, расписанными лучшими альфрейщиками: мотивы революционные, из гражданской войны, строек пятилеток, — а в рабочем кабинете Белогостева. Помнили — во время закладки нового здания обкома тот, возгоревшись замыслом создать такой зал заседаний, воскликнул: «Новую область, считай, создаем; новый обком… А в новом все должно быть красивым!»