Рабочий кабинет был скромным, строгим, без излишеств, подчеркивал аскетизм секретаря обкома: стол Белогостева, приставка для заседаний, по стенам — плотно стулья. Кроме оранжевых штор, сейфа в переднем углу приметной здесь была, пожалуй, карта области, висевшая позади стола секретаря обкома, — «поднята», рельефная, усеянная цветными условными обозначениями промышленных предприятий, строительных объектов, машинно-тракторных станций и колхозов.
Перенеся заседания в свой рабочий кабинет, Белогостев и этим подчеркивал изменившуюся обстановку, особенность военной поры, и ему казалось, что так он приближает, смыкает свою работу в новых условиях с новыми требованиями. Парадный зал законсервировали, и туда стали сносить стенды, картины, в которых по нынешним временам отпадала надобность.
В приемную, небольшую комнату, из которой вели две двери в кабинеты Белогостева и второго секретаря, народу набилось много — все вызванные на бюро. И свинцовогорцы, не единственные «именинники» этого дня, оказавшись притиснутыми справа от входа, стояли, ожидая срока, когда всех пригласят к Белогостеву. До десяти оставались считанные минуты, многие курили, сизые космы дыма бунтовались — от ядовито-грубого табака першило в горле. Негромкие переговоры касались, главным образом, фронтовых новостей, далеко не оптимистичных, не веселых — падения Смоленска, Вязьмы, угрозы Москве. И оттого в приемной не было ни одной вспышки смеха, веселой тирады. Куропавин, несмотря на свое прежнее, не рассеивающееся минорное настроение, все же подумал, что раньше, в довоенную пору, здесь, в «предбаннике», смеялись, рассказывали анекдоты, «отмачивали» шутки — люди как бы заряжались настроением, накапливали бодрость перед теми головомойками, какие ждали их в «альфрейном зале».
Куропавин видел, что за военные месяцы люди эти, руководители разного ранга, кого он знал, с кем встречался не только у Белогостева, но с кем решал многие дела, изменились, по-другому относились к этим совещаниям и заседаниям: точно бы собирались здесь, чтоб ощутить локоть соседа, выявить единство духа и помыслов. Сам Куропавин, раньше недолюбливавший эти «сходы», теперь с готовностью отправлялся на них и всякий раз надеялся, что постигнет нечто нужное, услышит такое, что прочнее укрепит его веру: все еще в этой войне обернется праздником на «нашей улице»!
Так ему хотелось, и поэтому с особенно тяжким чувством он воспринимал то грозное, что вершилось там, за тысячи верст от Свинцовогорска и Усть-Меднокаменска — в жестоких битвах на фронтах Отечественной войны. Собственно, и на этот раз все, происшедшее ночью в его кабинете, было одним из проявлений той огромной трагедии: и Галя, и смерть неизвестного ему Скворцова, и страх за судьбу сына Павла. Тогда, разволновавшись, взвинтившись, — должно быть, военные медики успели спуститься на один марш лестницы, — он почувствовал, как слева в груди запекло, словно туда положили картофелину, только что извлеченную из костра, и он, подхватив со стола стакан с водой, не допитый Галей, жадно выпил его.
Тужисто отступало жжение в груди, и тужисто же, не заметив, когда случился такой поворот, почему возник, Куропавин, как бы в споре с собой, подумал: «Нет, они же герои!.. Герои… Все — Скворцов, Павел! Другие! Они умирают там, в окопах, на фронте, и здесь, в госпитале, в других госпиталях! Герои, герои!.. А ты — такое слышал и от других — пытался бранить: мол, бегут, отступают, жидковаты аники-воины…»
Зазвонил телефон, и Куропавин по слегка дребезжащему тембру голоса узнал начальника госпиталя, сухопаро-высокого седого «доктора Зародина», как тогда, в первый свой визит, отрекомендовался он совсем не по-военному; добрый и интеллигентный, коренной ленинградец, призванный в первый же день. Он, извинившись, пояснил:
— Галине Сергеевне лучше. Переутомление, знаете ли, кряду операции, да и случай с летальным исходом, — перегрузилась, знаете ли, перегрузилась! Так что извините, Михаил Васильевич, на время высвободим, высвободим.
Потом стал говорить о похоронах умирающих раненых, о том, что нужно выделить место, чтобы «скромно, но по-воински совершить погребение».
Куропавин прервал начальника госпиталя:
— Скромно, Всеволод Иннокентьевич? Почему так? Почему скромно? Герои они! По-геройски и будем хоронить! Со всеми почестями. Всем городом. Народ это должен знать. Поймет! В центре место подберем. И первого — Скворцова. И памятник поставим. Вот послезавтра, после партийного актива, и похороним Скворцова… Согласны?