Быстрым и точным движением надел очки в тонкой металлической оправе, отчего лицо его как бы больше округлилось, а глаза — вроде бы уменьшились, и странная произошла перемена: голос наливался строгостью при чтении телеграммы, а на лице проступило знакомое, обиженно-детское: вот, мол, вынуждаете, заставляете злиться!..
И Куропавин, после сцены с пересаживаниями малость поотмякнув, отметил это несоответствие, хотя с Белогостевым встречался довольно часто и не раз видел его и в очках. Невольно подумал: «Ему-то еще круче приходится. Поводов вертеться как на сковороде у него побольше!..»
Белогостев читал ту самую телеграмму, которую Куропавин уже знал чуть ли не назубок. И слушал в прежней раздвоенности, старался переломить, побороть свое состояние, понимая, что дальше так нельзя, надо вникнуть в то, что происходит на бюро и еще произойдет, — Белогостев только еще информирует членов бюро, значит, это пока цветочки, ягодки — впереди… Он повторял слова телеграммы вслед за Белогостевым, складывал упрямо в те знакомые фразы — сейчас они в чеканном голосе секретаря-обкома обретали еще большую весомость и грозность; однако, как ни силился Куропавин, все же воспринимал их не чувствами, лишь сознанием, — чувства его словно были заслонены невидимой пленкой.
Закончив читать телеграмму, отложив ее, Белогостев помолчал: твердо и упорно смотрели немигающие под очками глаза, раскрылья носа побелели.
— Сами понимаете, мы не могли пройти мимо этого факта, должны были забить в колокола, — начал он после паузы. — Однако наших указаний свинцовогорцам оказалось мало, — подумаешь, обком! Что им требования товарища Сталина: «Всю промышленность — на военные рельсы»? Наплевательство! Иначе нельзя расценить. Ибо, вместо того чтобы, засучив рукава, взяться за работу, выйти из прорыва, покончить с чехардой, они преподносят новый сюрприз. Да, сюрприз! Встал свинцовый завод, закозлил ватержакет. Нет свинца, которого ждут оборонзаводы, ждет фронт. И это в суровый час, грозный для Родины, когда немцы под Москвой, товарищи!
Голос его, нервически взлетев, сорвался; Белогостев, вынув платок, отер под тугим воротником гимнастерки шею, эластичной складкой сползавшую на ворот, и, когда вновь заговорил, — голос оказался приглушенным, будто Белогостев осторожно пробовал его. За столом молчали, никто не поднимал головы, и Белогостев, испытывая досаду — не сдержался, дал «петуха», — подумал: «Ничего, ничего, пусть знают — человек… Как там? «Ничто человеческое не чуждо…» — И уже увереннее, укрепляясь в этой мысли, решил: — Это даже хорошо — вышло естественнее, а главное — проникновенно, доходчиво…»
— Поэтому прошу, товарищи, — проговорил он, — давайте со всей ответственностью и строгостью разберемся в критической, я бы сказал, ситуации. С позиций, интересов фронта, военного времени. — Он потер виски, давая тем самым понять, что ему не просто говорить, что он выложил немалые душевные силы. Однако, взглянув на Куропавина, усилил тональность: — Да, прошу! К тому же свинцовогорцы еще и партизанщину, прямой разбой насаждают: у Джигартаняна с угольной базы пароходства угнали эшелон кокса!
За столом началось движение, люди поднимали головы, поглядывали на свинцовогорцев, сидевших впереди, — одни с недоумением, ожиданием; другие — с удивлением; кое-кто заулыбался; возникли переговоры, шумок заколыхался в кабинете.
— И об этом тоже поговорим, — подтвердил Белогостев, улавливая, что обстановка переменилась к лучшему.
И тут от дальнего конца стола подал голос Джигартанян; перед началом бюро Куропавин не заметил Джигартаняна в толчее и теперь повернулся на его напористый голос:
— Э, Александр Ионыч, никакого конфликта нету. Мировая есть! Пароходству докладывал: займы взяли, по военной нужде. Все в порядке!
Пухловатая рука Белогостева взлетела в недовольной отмашке.
— Знаем ваши и «мировую», и «порядок»! Вы уж лучше не становитесь на защиту. Знаем, и как оказались в Свинцовогорске…
Джигартанян, маленький, юркий, вскочил со стула, будто его вскинуло пружиной.
— Джигартанян — не собак на сене! Джигартанян — есть кокс, дает кокс! Не-ет, такой, понимаешь… Свинцовогорск поехал, почетный гость поехал!..
Он так же быстро сел, как и вскочил. За столом улыбались, уже многие оживленнее заговорили, сорвались две-три реплики.