Белогостев, сминая благосклонную улыбку, тронувшую его тщательно выбритые губы, поднял над столом руку.
В кабинете стало тихо. О причинах «провалов» и «сюрпризов», как выразился Белогостев, докладывал директор комбината Кунанбаев. Говорил спокойно, все в докладе было вразумительным, логичным, была и критика, и самокритика — оказались нарушения в производственном ритме, не смогли быстро овладеть кадровой ситуацией, вызванной призывом рабочих-специалистов на фронт, не обеспечили их замену. Кунанбаев приводил цифры, примеры, однако вину не перекладывал ни на кого. К концу сообщения, возможно расценив внимательную и настороженную атмосферу за столом как некое предостережение, стал нервничать, чаще поминать: «мы тут не доделали», «не смогли…»
Куропавин после выступления Джигартаняна был в хорошем настроении — молодец, стоит на своем! — и слушал директора комбината внимательно. Доклад отзывался в нем знакомыми и ясными фактами, примерами, вызывал созвучную реакцию в душе. Нет, не ошиблись, выдвинув Кунанбаева, в прошлом начальника рудника Кречетовский, на пост главы комбината. Вспомнил, что Кунанбаев не сразу, однако, стал директорствовать после отъезда в Москву Буханова, — тот в Москве упорствовал, обивал пороги, грозил «найти управу», и Куропавина вызывали в столицу, вместе с Бухановым представали они перед секретарем ЦК.
Поезд подходил, должно быть, к поселку Ульба: за окном вагона, хотя и был поздний вечер, за редколесьем, проползавшим мимо вагонов, угадывались срубы-коробки поселка. А дальше, к самому Иванову кряжу, тянулся могучий лесной клин. В купе темно: по военному времени светом не баловали. Впрочем, Куропавин не замечал этого неудобства, хотя и не любил темноты, — теперь же тьма в вагоне и за вагоном даже соответствовала его душевному состоянию: он мрачно размышлял о том, что произошло в конце заседания бюро. То, что Белогостев предложил записать в решении «строжайше предупредить горком, руководство комбината и лично товарища Куропавина», было пустяком, мелочью. И без предупреждения сознавал, что немедленно, не мешкая, надо выправлять положение. Между прочим, меры были приняты еще задолго до бюро, — не он один, в комбинате тоже об этом думали, — Кунанбаев и об этом сказал подробно в докладе. Да, без обиды он принял решение бюро, а вот то, что равнодушно, инертно выслушали его предложение — строить шахту «Новая», поставить на свинцовом заводе еще одну, дополнительную печь, новый ватержакет, — это его угнетало. Не поддержали, пропустили мимо ушей идею, какую он вынашивал, лелеял, видел в ней реальное, бесспорное. Лишь один Белогостев недовольно процедил: «Мы тут о серьезном, о его хреновом хозяйствовании, а он — в прожектерство ударился…»
Что ж, Белогостеву это пришлось не по вкусу: ревностно, щепетильно оберегавший свой престиж, он, возможно, усмотрел в предложениях Куропавина подкоп, посягательство на его авторитет, на «высшую инстанцию». Это открылось Куропавину и по поведению Белогостева после бюро: обычно в силу их старого знакомства он задерживал Куропавина, расспрашивал, они беседовали в комнате отдыха, куда подавали чай, и Белогостев наслаждался покоем, отдыхом, неторопливо отправляя из сахарницы в рот мелко колотые кусочки сахару, отпивая короткими глотками из стакана. На этот раз, когда все покидали кабинет, он не окликнул его, не остановил; Куропавину показалось даже, что он сделал вид, будто занят, отыскивая что-то в бумагах.
Но именно на сей раз Куропавину хотелось, чтобы Белогостев задержал его, — он объяснил бы, попробовал бы доказать то, что считал целесообразным, даже неизбежным. И Куропавин замедлил шаг, выходя почти последним: мелькнуло — самому напроситься, но в следующий момент, остуженный мыслью — Белогостев не примет, не захочет говорить, — съежившись, точно и впрямь тот уже «отшил» его, он заторопился на выход.
Белогостев, Белогостев…
Что ж, пожалуй, ясно, почему он отмел предложения. А другие члены бюро? Не поняли? Или не захотели? Там сидели многоопытные люди, знающие что к чему. Так что же, — не хватило доказательств, вышло неправдиво, неубедительно, и, значит, вызвал обратную реакцию? Ты же сам, и не единожды, замечал в себе эту реакцию: едва почувствуешь, что не все, как в цепи, увязано, не все притерто, есть пусть незначительный пробел в доказательствах, и уже — настороженность, недоверие, и пиши пропало… Или действует та мудрая, поразившая его формула, вычитанная где-то: современники делают историю объективно, судят же о ней субъективно?..
Макарычев, Ненашев и Новосельцев, возвращавшийся тем же поездом из Усть-Меднокаменска и подсевший к ним в купе, вышли покурить. Кунанбаев сидел притихнув в углу, возле самой двери. Куропавин подумал: директора комбината, тоже, верно, терзают нелегкие раздумья — главные-то шишки получил он, и «строгое предупреждение» для него весомее, чем для тебя! Случись еще что — не защитить, не отстоять его перед Белогостевым: рубанет с маху — и наповал!