Костю, не успевшего осознать происшедшее, принять какие-то меры, сбили с ног, подмяли. Неимоверная тяжесть навалилась ему на грудь, он пытался вздохнуть, глотнуть воздуха — и не мог.
Утро пробивалось реденькое, квелое: ночь, казалось, не хотела открывать завесу над трагедией, какая разыгралась под ее покровом, — отступала с трудом, и день, чудилось, не разгуляется, не осилит сумерек и тумана, молочной полостью прикрывавшего землю.
Пленных выгнали из риги на большую открытую поляну, конвойные, взбудораженные ночным бунтом, озверев, кричали, толкая прикладами, жали к земле, заставляя садиться. К кухне водили по десятку, к речке — за водой, по нужде отпускали парами. Всю колонну до низкого заболоченного берега оцепили: стояли конвойные, овчарки у их ног разевали клыкастые пасти, зевотно повизгивая.
У Кости ныло, ломило в груди: ночью его крепко придавили — спасла стена: волна ошалелых людей, ударившись о мерзлую стену, отхлынула. Очнулся он, когда тамбовчанин приладил к его губам фляжку, и Костя с жадностью глотнул болотистую воду.
Лагерь военнопленных присмирел. Ночная трагедия — теперь все знали — стоила жизни двадцати семи пленным: трупы утром побросали в прошлогоднюю силосную яму у скотного двора на краю деревеньки. Яму закидали валежником, притрусили некрепким слоем земли — засыплет снегом, заморозит — и ладно.
Когда Костя очнулся, уже не стреляли, тот же фальцетный голос, который предупреждал, когда в первый раз немцы открыли стрельбу поверху, надрывался — фальцет звенел, будто вот-вот сорвется, лопнет:
— Молчи-ии-ть! Русский свини… Все есть на мест! Три минут исполнять приказ! Не есть тихо — все есть стреляйт! До один!
Новую партию тогда все-таки втиснули в ригу, и до утра в ней среди живых оставались и убитые, и умиравшие тяжелораненые. Костя больше не слышал того командирского голоса. Поначалу он не обратил внимания на фамилию — Куропавин, однако после стал повторять ее про себя, повторял лишь по редкому, заинтересовавшему его созвучию, но затем ощутил словно бы какую-то причастность к тому человеку и вдруг в какой-то момент вспомнил: «Куропавин! Фамилия секретаря горкома! Вот те, дурья голова, сразу не упомнил!» До утра маялся жгучими, противоречивыми вопросами: «Неужели — он? Как же ему было поспеть на фронт и — в плен? Нет, что-то не так… Не так! Однофамилец! И тот башковитый, в трудное время явился в Свинцовогорск! И этот… комбат…»
— Слышь, тамбовчанин, — в конце концов шепотом спросил Костя, — чё с комбатом-от? Куропавин, кажись?
— Кажись.
— Так чё вышло?
— Сказывают, убит. Крикнул опять «вперед», когда стрельба началась… На очередь, грят, и напоролся.
Костя замолк в непонятной тягости: известие сжало сердце, хотя он никогда не видел, не знал этого комбата. Из головы, однако, не выходило: «Куропавин, Куропавин…» Когда в рани выносили трупы, Костя, превозмогая боль в груди, поднялся с места, пытался разглядеть того комбата Куропавина, но из-за тесноты, людского скопища ничего не увидел, и то чувство тягости, какое вошло в него, не улетучивалось и теперь, во время еды.
Они молча доели жидкую похлебку, и Кутушкин, отерев алюминиевую ложку, глядел на нее долгим, пристальным взглядом, словно что-то там старался обнаружить, вновь тщательно вытер полой шинели, неторопко засунул плоской ручкой за голенище целого, неразрезанного сапога, попробовал, плотно ли легла. Костя видел, что он делал все это до странности медленно, неспешно, будто поглощенный внутренней, очень важной работой.
Стало натягивать от речки низким знобистым ветерком, и Костя, невольно передергиваясь в зябкой судорожи, тоже засунул ложку за голенище. Пелена тумана то сгонялась на болотистую низину, очищая берега, поросшие осокой и густым ивняком, то вновь наползала, застилала непроницаемой ватой речку. Что-то недоброе почудилось Косте в этой бесхитростной игре природы. «К перемене, к снегу, должно», — подумал он.
Поднявшись с мокрой земли, Кутушкин проронил:
— К речке спустимся, водицы набрать… — И, повернувшись в сторону ближайшего конвойного, потыкал заскорузлым пальцем в котелок, кивнул головой в направлении реки.
Костя встал рядом с ним. Белобрысый, с розовой кожей и длинными, бесцветными ресницами, конвойный оглядел их с ног до головы, будто ощупал, и, верно, не найдя ничего подозрительного, равнодушно кивнул.