Распахнулась дверь в переднюю, и в креповой кофте, застилая свет, возникла в проеме Матрена Власьевна, скороговоркой, охладело вскрикнула: «Чё? Чё у вас тут?» В тусклом свете увидела мужа, ойкнула и, будто подстреленная, сорвалась в крик, осела к косяку на приступок. Из горницы, от стола, выбегали Евдокия Павловна, Бибигуль, Идея Тимофеевна, Глафира Машкова, — заголосили, запричитали; расталкивая их, кинулась к бабушке Катя-маленькая.
Еще по-темному, пригадав к утренней смене, когда на свинцовом Ненашев проводил планерку и, значит, все начальники цехов, служб были в сборе, Куропавин и приехал вместе с двумя заведующими отделами горкома — заворгом и завагитпропом Вылегжаниным. Успели они только-только. Ненашев теперь проводил планерки коротко, говорил: «Прошу, товарищи, общие вопросы взаимодействия, претензии, а остальное по каждому цеху на месте разберемся!» Краткость стала правилом, после планерки все участники тотчас, без задержки расходились по цехам, а вслед за ними — Ненашев. Начинал с главного — с ватержакетного, после по ему одному понятной очередности являлся во все другие. Такое обрело и свое определение: пройтись по всему циклу. По его выходило, что таково веление времени, следствие требования: всю работу управленческого аппарата вести на местах. И сам он не «вылазил» с завода, из цехов, отсыпаясь накоротке в холодном кабинете, — подтапливать кабинет запретил, чтоб долго не рассиживаться, не спать, «как дома на перине».
Выбрался Куропавин, выкроив эти ранние часы, чтоб самому наконец вникнуть в злополучные бюллетени на месте. Он собирался это сделать давно, но все выходило недосуг — захлестывали авральные дела: на Ульбинке латали водовод, явочным порядком, сколотив бригаду добровольцев, начали подготовку к установке четвертого агрегата. Подстегнула Куропавина телеграмма, пришедшая вечером. Что ж, в обкоме не захотели, выходит, ограничиться тем разговором, резкой оценкой Белогостева — «командиров производства принародно секут», теперь оставили «письменное свидетельство»: то ли для порядка, то ли на тот особый случай, — мол, указывали, решительно требовали…
Текст оказался коротким, без особых изысков, но и тоже прямым, без деликатностей:
«Бюллетенях выполнения задания свинцовом заводе вами допускаются серьезные ошибки тчк Бюллетени должны носить агитационно-воспитательный характер зпт предупреждать возможные срывы зпт брак работе зпт вами же употребляются недопустимые угрозы адрес руководителей цехов тчк Такой метод осуждаем зпт одобряем форму подачи материалов по соревнованию тчк».
Дочитав, отметив, что подпись стояла не Белогостева, а «бюро обкома», Куропавин невольно подумал: «Прав заворг! Вот и не секретарь подписал, а бюро — коллективный орган, мнение, мол, не одного человека!» Сказал же заворгу без оценки, просто:
— Завтра в семь тридцать, к планерке, и поедем на свинцовый. Предупредите Вылегжанина. Вместе посмотрим.
«Неужели и впрямь розгами секут, что Белогостеву покоя нет? — размышлял он, въезжая в тополиную, примороженную и заиндевелую и оттого нарядную аллею, ведшую на заводской двор. — Вылегжанин разбирался, докладывал — далеко не так. Но кто-то же накапал в обком? Кому-то не нравится, что «без вежливостёв», как говорит Петр Кузьмич Косачев, указывают на просчеты?»
Проехав ворота, тоже в наростах куржака, сверкавшего будто бриллиантовые вкрапления, Куропавин вспомнил, что на заднем сиденье — оба завотделами и что за весь путь от горкома они не проронили ни слова, с запозданьем осознал, что сам и дал повод к молчанке, и, стараясь сгладить теперь под конец свою оплошку, сказал бодровато водителю — подвернуть прямо к стенду, где вывешивались бюллетени, обернулся назад:
— Кажется, приехали! Думаю, посмотрим тот, который висит, а после уж снятые и — на летучке обговорим! Так? Возражений нет?
— Можно и так, — отозвался Вылегжанин.
Фанерный стенд оказался большим, на прочно врытых, ошкуренных столбах, и Куропавин, подходя сюда, усмехнулся довольно: «Не времянку замышляли, — надолго ладили-строили! Молодцы!» Под козырьком — тусклая лампочка; дорожка в смерзшейся земле наторена, уплотнена сотнями ног — это сразу уловилось, — а рядом со стендом площадка и вовсе утрамбована до тверди; за обширным ее полукругом комковатая земля, бурьянистый пустырь запорошены сахарно-смороженным куржаком, похрустывавшим под ногами пересохлым песком. Легкое возбуждение опахнуло Куропавина, и он невольно, прямя угол тропки, прибавил шагу. Издали хоть и было видно, что бюллетень написан на крупном листе, крупным шрифтом, однако освещение из-под козырька — хилое, и буквы сливались в фиолетовые стежки.