— Чё уж, понятно, — отозвался одиноко сумрачный голос, и Куропавин не знал, кому он принадлежал.
— Ну а понятно, так давайте и разберемся! — Он поискал глазами по рядкам у стола, делая передышку: произнеся тираду, все ж подвыдохся. — Есть Запальный или Рюмин?
Шевельнулся рядом Ненашев, до того сидевший пригнуто к столу, ровно его притягивали волосяные арканы, негромко сказал:
— Есть Рюмин, — и кивнул отяжеленной головой.
— Я здесь! — неожиданно рыхлый отозвался тенорок с дальнего конца стола.
Мелькнуло у Куропавина: «Должно быть, бабье обличье у этого Рюмина», однако, когда тот поерзал, выказывая себя, обнаружилось совсем неожиданное: голова — крупная, лысеющая, нос, щеки, подбородок — фарфорово-литые, резкие, выпирающие; темное родимое пятно у левой ноздри. Невольная внутренняя усмешка отеплила Куропавина, — надо же, ошибся, надо же, какое несоответствие.
— Так скажите, товарищ Рюмин, — правда там, в бюллетене, о шламе? Или нет?
— Чего уж… правда. А начни, используй тот шлам, так обжиговые печи мелочью забиваются, стынут.
— Что же дальше?
— Не раскидываем боле! Печи чистим, зато чаще ленты останавливаем.
— Значит, хвост вытягиваем, нос вязнет, так?
— Ну, не так… Получше маленько!
Хихикнули двое-трое, видя, как неуклюжий Рюмин елозил, будто на горячей сковородке.
— Выходит, «розги» справедливо? — допытывался Куропавин. — На справедливость же, известно, не обижаются.
Ответил бы Рюмин или нет, Куропавин не успел даже подумать об этом: Сухописчев, начальник конного двора, распрямился над столом, будто откинутый пружиной, — черный полушубок врасстежку, сивые, точно бы подкуренные, жесткие волосы ссыпались двумя валками на стороны, открыв ровный пробор, ноздри хрящастого носа вспучились.
— Но правда правде рознь! — отсек простуженно сиплым голосом: знали сидевшие тут — Сухописчеву туго приходилось и с лошадьми, и с возчиками, бегал тот по конному двору будто наскипидаренный, ругался, подстегивал и упрашивал ездовых, теперь все больше баб да мальцов. — Вон меня уже как саботажника, врага расписали… А где их, где взять лошадей? Самому бы впрягаться — так толку чуть! А по мне — лучше фронт! Ничего, одна рука еще осилит, подержит винтовочку, не привыкать! — И он подкинул правую, будто пятикилограммовка гиря, руку — левая у него прострелена в гражданскую, ссохлая, — и сел так же неожиданно.
— Так что напраслина, товарищ Сухописчев? У вас другое мнение на бюллетени? — мягко спросил Куропавин в притихлом замешательстве, которое незримо утвердилось в кабинете, — почудилось: сидящие ниже пригнулись к столу.
Нет, Куропавин с самого начала, отправляясь сюда, вовсе не настраивался на жесткий, крутой разговор, и теперешняя вспышка Сухописчева отозвалась непредвиденной и до конца пока не осознаваемой виной: «А он, кажется, прав, с ним хватили лишнего, перехлестнули. Вон и ты, — щелкнет Белогостев по носу, крутнет, не шибко задумываясь, заводную ручку на полный оборот, — и, глядишь, в душе у тебя протест, а то и целый бунт!.. Справедливость любые наказания стерпит, а вот между ней-то и несправедливостью зазор совсем порой маленький, — ничего не стоит и перехлестнуть, обернуть справедливость в свою прямую противоположность…»
— Да нет, я не о бюллетенях, не против, а чтоб справедливость была, — негромко, видно уже охолонув от вспышки, сказал Сухописчев. То, что он выразил по существу его мысли, заставило Куропавина на миг внутренне съежиться, когда Сухописчев добавил: — А подстегивать надо, а то и кнутом огревать, — злее будем!
— Ну, так ни к чему, Иван Акимович! — отозвался Куропавин. — А вот о справедливости полностью согласен! Чтоб вина и мера тех самых моральных «розог» точно соответствовала, не было б перехлеста. Как другие думают? Вот, к примеру, товарищи Окунев, Калистов или Симченко?
— Симченко нет, — тихо пояснил Ненашев, — повестка… В эшелоне теперь катит. С квартирами для Семейко и Макарова сдвинули воз. Дадим.