Оттолкнулся от окна, включил радио. Одевался, и сквозь сумятицу в голове, не просветленной после сна, возникло недобро, со злинкой, словно относилось неведомо к кому: «Зима!.. Достукались! Дожили!»
Пока застегивал рубаху, отмечал про себя, что говорили в динамике: «Упорные бои… Сдерживая натиск врага… тяжелые оборонительные бои…»
Фронтовые сводки он слушал по нескольку раз на дню, знал, что самое критическое положение все же складывалось там, под Москвой, хотя врага и остановили. На карте, которую он сейчас, одеваясь, не видел, но которая висела на стене, над столом, красные флажки сбились внакладку, — передвигать их уже не представлялось возможным: они вплотную подступили к контурной линии, очертившей границы Москвы. Накануне, злясь и негодуя, он кое-как переместил, приткнул флажки, часть их все же упала на стол: все, больше он этим заниматься не будет!..
Нет, не впервые являлись ему тяжкие мысли, мешали его покою, но он справлялся с ними, перебарывал настроение, однако вчера сорвался, бушевал — это было после прихода Гошки.
Тогда в открытую дверь кабинета он увидел долговязую его фигуру в короткой телогрейке и кепке, удивился: младший брат раньше тут не появлялся. Но это его появление и свое скользнувшее удивление Андрей не связал с дурной вестью, подумал: может, где рядом шлёндал брат с товарищами, вот и заглянул. Он в ту минуту забыл, что Гошка теперь работал с отцом, что ему не до пустых забав. Кивнув Гошке — авось поглядит и уйдет, — он углубился в чтение бумаг, лежавших перед ним, которые намеревался подписать, — их ждал инженер из управления комбината. Были и другие люди: вернувшись утром из Усть-Меднокаменска, не заезжая к себе, он добрался в кабинет, и тотчас к нему потекли — с вопросами, с разными документами. Но что-то подтолкнуло Андрея: поднял голову, посмотрел на брата — не шало-беспечным, без обычной ухмылки на лице стоял Гошка в дверях.
— Ну, ты чего? С чем… пришел?
Узкое лицо Гошки как-то странно вытянулось, насупленные брови резко выделялись на лбу под кепкой. Он стянул ее с головы, тихо проговорил:
— С Васьшей… Похоронка… Мать слегла.
Андрей тогда неизвестно зачем встал со стула, снова сел, молчал, не зная, что сказать. Испытывал странное, неустойчивое состояние: в голове дергалась глупая несуразная мысль: «Ну вот… ждали, думали, с Костей… а тут, тут…»
Сказав глухо: «Ну, я пойду», Гошка ушел, и Андрей, будто разом весь выветрившийся до пустоты, не остановил его, не расспросил. Люди, бывшие в кабинете, тоже молчали, потихоньку вставали, уходили. Инженеру, ожидавшему бумагу, Андрей сказал:
— Позднее давайте!.. Позвоню.
И когда остался один — инженер уходя, прикрыл дверь, — словно взорвалась в нем ждавшая своего часа ярость. «Братья твои!.. Не только Васьши, может, и Кости нет! Сложили головы. Они свершили свой солдатский долг, да и другие… А ты? Ты в тылу, живой, невредимый, не стреляют по тебе, не рвутся рядом бомбы. Верно тебе сказала жилица родителей — не в бровь, а в глаз. Проглотил? И еще будешь глотать. Будешь! К месту и не к месту рассуждаешь о патриотизме… Как же, патриот! Глянешь на Ивановы белки, на Громатуху, на Филипповку, Ульбу — сердце от любви млеет. Родина!.. А какой же патриот, если в крутые дни для Родины сидишь на задворках, — какой?! Любить свой дом, горы, реки, лес, восторгаться и восхищаться с детства всем окружающим тебя еще далеко не достаточно, чтоб считать, числить себя в патриотах! Вот когда при нужде встанешь с оружием, чтоб защитить все близкое, дорогое тебе, — вот тогда, тогда!..»
Вывод будто опалил его изнутри и — странно — даже смягчил ту спеченную боль в душе, и он понял: все, должен принять единственно возможное для себя решение…
Позвонив Куропавину, сказал, что дома беда — поедет проведать мать, — он вышел из кабинета, сел на дрожки, хлестнул Мухортку.
Теперь он вспомнил о своем вчерашнем решении.
Выдернув вилку репродуктора, думая тем притушить раздражение, Андрей заторопился: сейчас стрелки большого никелированного будильника покажут восемь, и он свяжется с военкомом, потребует отправки на фронт — должен же он понять, что нельзя ему, Андрею Макарычеву, отсиживаться в тылу.