Уже в нетерпеливости, еле дождавшись, когда минутная стрелка подступила к зениту, покрутил ручку аппарата, попросил телефонистку соединить его с военкоматом. Устюжин ответил простуженно-усталым голосом, — и Андрей, подумав, спал ли тот и в эту ночь, выпадает ли ему спокойная минута в эти военные месяцы? — представил себе невысокого полноватого майора с редеющими волосами, всегда озабоченного, будто бы решающего в уме бесконечную задачу со множеством неизвестных, и, чуть взвеселев от этого, сказал:
— Вот, товарищ Устюжин, звоню… Забыл, должно быть, обо мне? Затерялась фамилия в делах-скоросшивателях?
— Нет, товарищ Макарычев, у нас ничего не теряется, — порядок! — В голосе военкома послышались обиженные нотки.
— Ладно, извини! Я ведь в шутку. Знаю — ни дня, ни ночи ведь… — Устюжин, приняв похвалу, молчал. — Вот что, о чем прошу: пришла моя пора, убежден в этом, товарищ Устюжин! Не могу, пойми! Другим даю рекомендации, благословляю, как говорится, а сам отсиживаюсь. На фронте нужны политбойцы. Враг у Москвы, хотя и остановили его. Вот и считай это моим заявлением, а надо — письменное представлю. И не волокить! Идет?
Ему подумалось: что ж, вроде как хотел — доверительно, даже просительно вышло. Неужто не поймет военком? Майор в трубке вздохнул, как после бега, проговорил:
— Ну вот… то начальник УльбаГЭС Востряков, теперь вы, товарищ Макарычев. Руководящий состав. Особый перечень. Не имею права. Требуется особое решение.
— Думал, по-человечески войдешь в положение…
— Должен сказать: был у меня и ваш младший брат. Рвется, а ведь молод! Мобилизационным законам подчиняемся! И потом война везде — здесь тоже! Доложу товарищу Куропавину.
— Докладывайте, дело ваше! — взвихрился в недовольстве Андрей. — А заявление я напишу! — Бросил трубку на рычаг.
Одеваясь в коридоре — он был уже в бобриковом пальто, в шапке, натягивал подшитые кожей пимы, — услышал телефонный звонок, ругнулся, полагая, что это Устюжин, верно, не объяснившийся до конца, — и, вернувшись в комнату, с нахлынувшим раздражением снял трубку:
— Да!
— Не в духе, Андрей Федорович! — негромкий, с картавинкой голос охладил — голос директора комбината Кунанбаева. — Из-за снега? Зимы?
— Да нет… Только что выяснял отношения с одним бюрократом-чиновником… — Макарычев уклонился от прямого объяснения. — Словом, не поняли мы друг друга, Кумаш Ахметович.
— При своих остались?
— Вот именно.
— А нам с тобой в горком. Сейчас прямо. Куропавин ждет. Сказал — посоветоваться.
«Вот и кстати! — с внезапной ехидной жестокостью подумал Андрей. — На ловца и зверь… Там и поговорю!»
— Еду, Кумаш Ахметович!
К горкому он подъехал раньше директора комбината и, соскочив с дрожек, привязал Мухортку к пряслу, хотя при смирном нраве меринка надобности в том вовсе не было, — просто затягивал время, поджидая Кунанбаева, чтобы вместе оказаться в кабинете первого секретаря. Крыша дома, палисад возле горкома были заснежены, дорожку к крыльцу еще не успели расчистить, белизна резала глаза, с непривычки заставляя щуриться даже в этот бессолнечный день.
Молодость есть молодость, ей свойственна быстрая переменчивость настроений. И хотя Андрей Макарычев был парторгом крупного комбината, достаточно опытным, серьезным человеком, однако ему исполнилось всего двадцать шесть, и в эти минуты он забыл о своих огорчениях, бездумно радуясь снегу, несильному морозцу. Два-три работника горкома, прошагавшие к крыльцу, поздоровались с ним, перекинулись пустячными фразами, и Андрей Макарычев отвечал им, возясь у прясла.
Подъехал Кунанбаев. Отношения их складывались дружескими; оба были молоды — директор лишь ненамного старше парторга, — и хотя Кунанбаев выдвинулся к руководству комбинатом со времени, когда в Свинцовогорске прокатился девятый вал — рушились горизонты на рудниках, а Макарычев — весной этого военного года и в «паре» работали недолго, однако берегли деловую, без скидок, всепрощенчества дружбу. И это при том, что характерами далеко были не схожи: Кунанбаев — мягче, деликатнее, принимал решения не торопясь, взвешивал все «за» и «против», умел советоваться, и люди к нему шли с хорошим и дурным, с радостью и горем, будто к доброму духовнику на исповедь. Андрей Макарычев — покруче, взрывчат, но легок и спор на дела, упорен в поддержке добрых начинаний, а вспыльчивость его с лихвой возмещалась отходчивостью, незлопамятливостью.