И малая разница в возрасте, и то, что они по молодости оказались у руля руководства комбинатом, определяло и прошлые и нынешние их отношения: не только дружеские, но и острокритические, принципиальные, и на людях, не боясь уронить, подорвать свои авторитеты, они называли друг друга по имени.
Теперь, после того, как они пожали друг другу руки — у Кунанбаева они были горячими, будто под смуглой кожей пролегали микроэлементы, подогревали их, — Андрей Макарычев, еще ощущая это тепло на ладони, шагая к крыльцу, спросил:
— Ну, так что за совет? Не знаешь, к чему быть готовым?
— Сказал — на месте узнаем.
На месте так на месте. И Андрей Макарычев, вздохнув, подумал с забряклым упрямством: твердо скажет о своем решении Куропавину, а то и положит на стол заявление: бумага — не слова, не сделаешь вид, мол, не слышал, — на нее отвечать надо.
В кабинете Куропавина у стола, покрытого зеленым, забрызганным чернилами сукном, стоял заворг.
Куропавин, не выпрямляясь до конца сухопарой фигурой, подался вперед, здороваясь с вошедшими Кунанбаевым и Макарычевым, взглянул на них коротко и пристально, жестом показал им на стулья, продолжая пояснять заворгу о каком-то собрании, протоколах, и наконец отпустил его.
— Все! Только, пожалуйста, проверьте и возьмите под контроль бюллетени на свинцовом. Остроту не снимать, сечь нерадивых достойно.
Тяжеловатый, в возрасте, заворг ушел. Половицы натужливо проскрипели под пимами, подшитыми, с высокими кожаными нашлепками-задниками, и Куропавин, отложив папиросу со змеившейся струйкой дыма на пепельницу, тут же снова поднял ее, приладил в уголок рта, стянув до щелок глаза, метнул взгляд на Макарычева:
— Та-ак… Значит, на фронт? Надеюсь, правильно военком проинформировал?
— Правильно.
— Заявление написали?
— Нет еще.
— Вот бумага, чернила — пишите! Обсудим на бюро. Близорукость, непонимание, — так думаю…
И замолчал, не отводя взгляда, в котором не столько вопрос или упрек — чего ждал, что было бы естественным, — прочитал Андрей Макарычев, а боль — морщинки возле глаз стянулись. И хотя сам ждал и хотел такого разговора, все же смешался — выходит, Устюжин сразу же и исполнил свое обещание: доложил секретарю! Мысль о военкоме пробудила улегшееся было раздражение, и Андрей Макарычев напористо подхватил:
— Не так думаю! При такой постановке, выходит, вроде как дезертировал…
— Как же тогда прикажете понимать? — Боль в глазах Куропавина не улетучивалась, она лишь отодвинулась вглубь. — На то мы и партийные работники, на то и бойцы партии, — душа разрывается, кричать от боли хочется, а ты должен, как говорят, наступить на собственное горло, делать все в партийных интересах, делать, как партия повелевает. Конечно, родной брат, — понимаю…
— Не в этом дело, Михаил Васильевич! А вернее, и в этом. Брат Василий, да и Костя, другие наши советские люди… Вот и хочу в открытую с фашистами. Поймите! Людям стыдно в глаза глядеть, — по тылам, мол, околачивается!
— А ты не ярись, не вздергивайся да в толк возьми!..
Фразу ему закончить не удалось: в открывшуюся дверь не вошел, а ввалился директор леспромхоза Субрятов, — должно быть, не пускала секретарь Куропавина, — полушубок нараспашку, уши кроличьей шапки с тесемками обвисли, будто их жаром прихватило; безбровое лицо искажено отчаянным испугом, спрятанные в орбитах глаза дурно таращились. «Славился» Субрятов тем, что в срывах, загулах шалел, — откуда что бралось в его тощей, иссушенной фигуре, — буйствовал, куражился, гонял домашних, жену, которая не знала, как к нему подступиться. «Какой я тебе Вась-Вась, я директор леспромхоза, от меня, хошь знать, весь комбинат, Свинцовогорск зависит! Я — великий Субрятов!» И, скрежеща зубами, сжимал сухонькие костистые кулачки, вытягивался, — багровые, будто крапивой нажженные пятна усеивали жилистую шею.
На втором месяце войны прислали повестку и ему, предстал он перед медкомиссией в чем мать родила; за столом, где сидели члены комиссии, пошел изумленный смешок: не человек, живой скелет, да и только! Разница заключается лишь в небольшом: далеко не могучие кости Субрятова все же обтягивала кожа — синюшная, пупырчатая, «гусиная». Военный с двумя шпалами в голубых петлицах, уже не сдерживая своего крайнего изумления, колко воскликнул:
— Куда мне такого «геркулеса» в воздушно-десантные войска?!
Отпустили Субрятова с миром, больше не тревожили повестками.
Сейчас, будто подтолкнутый маятник, он сгреб граблясто шапку с головы, бухнул об пол:
— Все, товарищ секретарь! Судите, отдавайте Субрятова под трибунал! Нету леса для рудников. Нету! Белки что ножом отрезало за ночь, — заносы, не успели вывезти!