Еще на сборном пункте их, призывников, разбили на команды, распределили по теплушкам ожидавшего в тупике эшелона.
Медленно истлевал, меняя краски, осенний вечер, а в тупике, возле теплушек, царила погрузочная суматоха. Невысокого роста командир, щеголевато одетый, со шпорами на зеркально-хромовых сапогах, с кавалерийскими эмблемами в петлицах — на дужках подковок скрещенные винтовки с отомкнутыми штыками, — подтянулся, вспрыгнул в теплушку.
— Кто тут призывник Макарычев? — раздался живо-импульсивный голос, и Андрей сполз с верхних нар, где пристроил свой чемоданчик, распрямился, на голову выше оказался командира, и тот сказал: — Вот вы… педагог, значит? Из долгосрочников? Старшим по теплушке назначаетесь. Всем подчиняться! Ясно? — повысил голос, оглядывая теплушку, в которой копошились, устраиваясь, новобранцы.
И, вновь пытливо окинув взглядом Андрея, так же красиво спрыгнул на хрустнувший внизу гравий; шпоры отозвались тонким перезвоном.
…Военный городок островком утвердился среди лобастых сопок — желтых, выжженных. Железнодорожная ветка отделяла его от пыльной казачьей станицы, рассыпанной куренями словно бы в одном-единственном стремленье — как можно замысловатей раскидать саманные, под соломенными почернелыми крышами домики. С утра до позднего часа «натаскивали» красноармейцев в полевых занятиях: рыли огневые позиции, катали полковые пушки с короткими стволами — обрубками, с массивными колесами, деревянными ступицами; взмыливалась в постромках четверка лошадей, взмыливались и они, красноармейце, взлетая аллюром на крутобокие сопки; в ложбины спускались не проще: скользили по траве, падали, кувыркались; пропитывались потом гимнастерки, а просыхали — коробились от соляной накипи. Андрей оказался смышленым, ловким наводчиком: на первых стрельбах оставил позади старичков артиллеристов, без сучка-задоринки получил высший балл, и помначштаба Куропавин, тот самый командир, назначивший Андрея старшим в теплушке, подошел, все такой же щеголеватый, сжал мускулисто руку:
— Молодец! Всем нос утер. Жаль, что одногодичник, в кадры бы Красной Армии, в профессиональные артиллеристы, а?
— Мое дело горное… Бергал!
— Смотри, в воздухе горячее зреет, самое время Отчизне послужить!
К концу лагерного срока Андрея Макарычева вызвали к комиссару полка. Недолго тот разговаривал: назначил замполитрука в своей же батарее. После приказа, объявленного на утреннем разводе, Андрею на вещевом складе вручили «треугольнички» — по четыре в петлицы, шитые золотом «комиссарские звезды» — на рукава гимнастерки.
А к зиме ждало новое: на отчетно-выборном комсомольском собрании полка избрали его в бюро. А после собрания, в клубе, за столом президиума, остались члены бюро. Кандидатуру прежнего комсомольского секретаря отвергли; кто-то предложил Макарычева, сказал — преподаватель, инженер, кто-то добавил: знаем, уже избирался секретарем на гражданке. Не успел Андрей осознать, возразить, комиссар поддержал: «Правильно! Давайте голосовать!» Глядя, как вмиг поднялись за столом руки, Андрей пробормотал: «Товарищи, я ж одногодичник…»
Комиссар задержал его, дождался, когда все ушли; закурив, затянувшись смачно, глядя остро-режуще на Андрея, сказал: «Теперь, товарищ Макарычев, придется в кадры. Красной Армии нужны опытные, грамотные политически вожаки… Поздравляю! И — за работу!»
…В тот день он получил из дома письмо. Федор Пантелеевич писал скупо, сторожко, о разных разностях — что шишковали по осени не густо, что крепко убыло белки да рябчика — «ноги только убиваешь, а боле ничего…». Казалось, водил пером не по добру-желанью, а нехотя, по одной нужде: Андрей, не улавливая подоплеки отцовского сдержанного тона, вначале даже испытывал раздражение, пока не прочитал в конце письма фразу: «А на рудниках порча открылась, вражья банда обнаружилась, будто Вебер все вершил, и директора техникума коснулось, — так што в сговоре, выходит…»
Все смешалось в голове ворвавшимся смерчем: «Неужели? Аверьян Герасимович — враг народа?.. Не может быть! Не мо-о-о-ожет… Н-да, теперь, батя, и твоя осторожность ясна, — дела!..»
В замкнувшей сознание мысли — не может, не может — Андрей вмиг оделся, наскоро ополоснувшись, помчался к штабу, влетел в кабинет помначштаба Куропавина, исполнявшего в полку все высшие должности — остальные командиры уехали на сборы, — выпалил:
— Подпишите, Павел Михайлович, документы на демобилизацию. Отслужил срок, так что…
— Вы что же? Толком объясните: какая муха укусила? — нахохленно, верно из-за бессонницы, спросил тот.