— Думаю, знаете, что в Свинцовогорске? Отец письмо прислал…
— Бежишь? — помначштаба взглянул сухо, недружелюбно.
— Не бегу… Должен быть там. Не верю, что директор техникума Игошев — с кем работал, — враг. Разобраться надо.
Отвернулся помначштаба, будто не расслышал его слов, а Андрей, разглядывая его в профиль, почему-то вскользь подумал: схож ли он с отцом, секретарем Куропавиным, присланным в Свинцовогорск, — отец помянул в письме, похвалил — «крепкий, стоящий человек…».
— Должен! — протянул помначштаба и вздохнул. — Нет у меня прав уволить тебя.
Андрей решил пойти напрямую:
— Брось, Павел Михайлович, есть права — ты же за всех теперь! Да и я тут — ноль без палочки, а там надо… Душа болит. А Аверьяна Герасимовича знаю. Не может, чтоб такое с ним.
Глядел тот долго, насупив брови, — ложбинки над ними побелели, будто проступил иней.
— Ладно, иди, бумаги подпишу.
Он тогда подходил к домику директора техникума — Андрей бывал у него много раз, подступал обычно в доброй душевной осветленности: проведет с умным человеком время, в хорошей беседе. Теперь же чувствовал во всем теле как бы бесплотность и слышал — сердце, сжавшись, будто комочек, колотилось в грудной клетке надсадно. Открыл калитку, подумал: «Неужели не выйдет навстречу или не поднимется с венского плетеного кресла, не скажет: «А, Андрей Федорович, пожалуйста!»?» Он так называл всякого — и самого молодого, и самого опытного, старого преподавателя, — строго следуя этому педагогическому этикету. Но в их отношениях кроме этикета сложилось нечто и другое: взаимное душевное расположение, уважение, хотя в возрасте была существенная разница: Аверьян Герасимович на двадцать пять лет старше, в отцы годился, а возраста, разницы никогда не подчеркивал.
«А что, если ошибка? Вот сейчас он…»
Но к порожку, навстречу Андрею, вышла Лидия Анисимовна, жена бывшего директора. Историю их Андрей знал: они поженились, когда Аверьян Герасимович жил на политическом поселении в Тобольском уезде, отбыв царскую ссылку, путь в которую для него начался точно в день окончания Петербургского университета. Арестовали его уже в парадном мундире, — он готовился отправиться в актовый зал для получения диплома. «Придется повременить, господин Игошев, с дипломом, знаете ли…»
То ли командирская форма Андрея, то ли что-то еще смутило Лидию Анисимовну — испуг мелькнул в ее глазах, бледность выдавилась на щеках, — но вдруг узнала, засуматошилась, одергивая кофту, приглаживая русые волосы:
— Боже мой! Откуда? Да как же вы зашли? Время такое!.. — Она преподавала русский язык в их горном техникуме и, хотя ей еще не было пятидесяти, выглядела старой, платок кутал плечи, глаза — красноватые, веки припухли, — видно, слезы посещали ее часто. Оглянувшись, должно быть, не зная — приглашать или нет. — Не боитесь?
— Нет, Лидия Анисимовна, не боюсь… Зашел проведать.
— Ну, спасибо, спасибо… — Всхлипнула, но быстро справилась. — Что ж это я? Заходите… Садитесь, пожалуйста, вот сюда.
И тут открылось Андрею: голо в комнатах, где раньше, приходя, оказывался в уютной обстановке — не мещанской, наводненной вещами, ненужными, угнетающими, — в квартире тогда было много книг, картин, поделок из дерева, причудливых творений из корней, — Аверьян Герасимович свое мизерное свободное время отдавал, как он говорил, «пустякам», — и Андрей с тоскливостью понял: ошибки не случилось, «если» не оправдалось, — не было Аверьяна Герасимовича…
С Кимом Дедовым, однокашником, секретарем горкома комсомола, Андрей столкнулся на лестнице — поначалу даже не узнал его. Поднимаясь по ступенькам, повторяя, убеждая себя: «Смелей! Здесь тебя выслушают, поймут! Хотя ты впервые переступаешь порог партийного дома, раньше не был вхож — ты к партийной, вернее, к комсомольской работе всерьез причастился там, в Красной Армии…»
— О, Андрей! — У Дедова на лице искреннее удивление; округлились глаза. — Ты в отпуске? И — комиссарские нашивки? Здорово!
— Не в отпуске, уволился.
— Вот как! В горком — о работе?
— К товарищу Куропавину.
— Значит, к первому… Идем!
Дедов ростом ровня Андрею, тоже высокий, однако округлился, подобрел; золотистые волосы курчавились. Еще со школьной скамьи сужденья его отличались четкостью, безапелляционностью, он редко менял свое мнение, будто всегда видел и знал конечную истину. Со школьных лет Дедов ходил в постоянных комсомольских вожаках.
Пока поднимались по лестнице, он всего несколькими точными вопросами выведал все — и что Андрей Макарычев стал членом партии, что избирался секретарем полкового комитета комсомола, что теперь, уволившись, намерен отправиться на Урал, в родной институт, попробовать себя в научной работе.