Андрей подумал было, что надо возразить, отвести свою кандидатуру — он здесь ни при чем, — но тут же понял — бесполезно: плотно, сбито в зале взметнулись руки. За стол он шел, ощущая на себе те прежние, жгучие, любопытные взгляды, однако шел спокойнее, взбудораженность схлынула.
— Ну, давай председательствуй, — сдержанно сказал Дедов и застыл в нахохленной позе с краю стола.
Объявив повестку дня — информация секретаря комитета комсомола техникума, — Андрей предоставил слово тому самому уже примеченному им пареньку. Он — невысокого росточка, но складный, с коротким чубчиком, зачесанным набок; глаза у него голубые, очень ясные. И старался он держаться строго, и это было заметно по замедленным движеньям, по скупости на слова, какие он ровно бы выталкивал; сводил светловатые брови — напряженные ямочки-воронки врезались выше переносья. Но при всей деланной суровости, видно дававшей ему возможность скрывать истинные чувства, Андрей в тот момент, когда предоставил ему слово, уловил оторопь, даже страх в его глазах. «А ведь и он сам не верит — точно!» — подумал Андрей.
Он слушал сообщение, и возникшее в нем недоверие к тому, что предстояло заведомо сделать на собрании — исключить четверых комсомольцев, утверждалось и крепло по мере того, как говорил секретарь комитета. Голос его повышался, когда он говорил об арестованной вражеской группе, действовавшей на рудниках. Но усилия ему хватало ненадолго: голос опадал, и секретарь уже дряблым голосом называл имена комсомольцев, будто бы связанных с директором техникума и с тем «книгоношей», как, в свою очередь, те были «повязаны» с главным инженером Вебером…
«Вот и понятно, как поведешь теперь собрание, — думал Андрей Макарычев, — призовешь объективно разобраться с каждым! Пусть каждый скажет сам, есть ли вина его, как и где встречались, входил ли в контакт с арестованными. Пусть и товарищи о каждом скажут, что знают, каков он…»
Завершив сообщение, секретарь сел — сел с явным облегчением, что все теперь для него позади; в не перегоревшем еще возбуждении — щеки его пылали — он не глядел в продолговатый зал, уставил взгляд в стол, в красный сатин, испятнанный фиолетовыми чернилами.
В зале молчали, будто не верили, что секретарь закруглился, ждали — продолжит, еще будет говорить.
Недовольный возникшей паузой, Дедов, не размыкая сжатых губ, кивнул Андрею, словно говоря: «Чего сидишь истуканом, ворон считаешь, не ведешь собрание?» Андрей и действительно утратил на две-три минуты представление о том, что он председатель, что сообщение сделано, что нужно вести собрание.
Встал, по армейской привычке одернул гимнастерку, будто перед докладом, и, поймав себя на том, а главное — веселее восприняв кислое выражение Дедова, усмехнулся, почувствовал себя разом проще, раскованнее и уже открыто улыбнулся.
— Что ж, давайте перейдем к обсуждению… Сообщение секретаря мы выслушали. Сообщение суровое. Обвинение не простое, — шутка ли, связь с врагами, потеря бдительности! Революционной, классовой… А такого допускать мы не можем, не имеем права. Враги не дремлют, а нам — уши развешивать? Так вот, повторяю, услышали мы суровые обвинения против нескольких комсомольцев. Все вы их знаете — какие они, чем каждый живет и дышит, как говорится! Вот и призываю вас — не огульно, а внимательно и честно разобраться. До мелочей давайте докопаемся, чтоб точно выяснить вину, если она есть. Сейчас каждый, кого назвали, все расскажет чистосердечно. А их друзья-товарищи тоже о них скажут. А после по каждому решим — что делать. Принимается такой порядок?
— Принимается! Согласны! — прокатилось в ответ по залу.
Андрей облегченно вздохнул: комсомольцы его поняли — поняли, как он поведет собрание. Троих из «четверки» он знал: все они слыли хорошими студентами — Иван Селезнев, Антон Крюков, Нури Сатулганов, — активисты, заканчивали третий курс, через год — доброе пополнение комбинату, мастера смен в руднике, ребята местные, истинные бергалы. Все это пронеслось в его голове, пока затихали выкрики одобрения в зале.
— Начнем с Антона Крюкова, его первым называли в информации, — сказал Андрей и поискал по задним рядам: Антона, кажется, приметил там, когда входил в зал с Дедовым.
Поднялся Крюков неохотно, и точно — с последнего ряда, ворот рубашки в полоску расстегнут, челка, спадавшая со лба, взлохмачена. «Троица» — дружки, хотя после окончания техникума их ждала горняцкая профессия, все в техникуме знали: мечтали они об армии, была у них договоренность — и это не держалось в секрете, — ударит гром войны, пойдут все трое в летчики. Теперь им грозило исключение из комсомола. Андрей смотрел на Антона, хотел как-то ободрить парня, даже чуть было не сказал вслух: «Смелей, Антон, не бойся!» Однако заставил себя сказать другое: