Но были в бараке и такие, кто, лежа на соломе, покидая свое место лишь на малый срок, по нужде, в споры не встревали и, казалось, в неотступной и безысходной думе невидимо сгорали, таяли. Неподалеку от Кости очутился командир, поджарый, рослый капитан; он лежал, постелив в изголовье шинель, был при полной форме, точно бы в сосредоточенности и внутренней готовности каждую секунду ждал команды — исполнить нечто значительное, важное. Однако форма его лишь с натяжкой могла быть принята за таковую: носок левого хромового сапога обмотан тонкой проволокой, как заметил Костя, аккуратно — подошву, должно, отсекло осколком; снаряжение с двумя портупеями, с пустой кобурой стягивало через плечи и в талии гимнастерку, прорванную в двух местах — на груди и на подоле, однако тщательно зашитую; левая штанина бриджей выше колена мелко, просяно иссечена — тоже, должно быть, осколками, просечины заштопаны, белел и подворотничок, правда, застиранный, с рыжиной, а вот знаки различия — по шпале в каждой петлице, рядом со «стрелковыми» эмблемами — рубиново горели в барачной нерассасывающейся затеми.
Не ведал Костя, мельком иногда, в какой-то сумности взглядывая на молчаливого, будто немого, безъязыкого капитана, — тот, казалось, не замечал, что происходило вокруг, не обращал внимания на возгоравшиеся споры и схлестки, — нет, не ведал, что станет невольно причастным к страшной разгадке капитана. Да и не был капитан безъязыким: Костя слышал, как он ответил сумрачно, с металлической перекаленной сипотой, когда кто-то спросил его, кажется, о пистолете:
— Перешел линию — ну и такие вот, — он неопределенно кивнул, — заставили сдать. Ничего — отдадут! — В горле его внезапно заклокотало, показалось, он сейчас задохнется, и он умолк.
С горьким осадком, с царапающей необъяснимой болью, — Косте ведь казалось, что с ним произошла просто нелепая, досадная неувязка, — он вспомнил в этот момент, как его самого приняли за линией фронта, на своей стороне. Остановил его оклик часового охранения, и Костя, захлебываясь, в окатившей радостной волне, зачастил, сглатывая эту волну:
— Свой! Свой! Я — Макарычев. Костя Макарычев! Боец. Выхожу к вам, к своим. Паря, друг, свой я!
Его из охранения проводили в полупустынные, притрушенные снегом ночные окопы, правда ухоженные и добротные — с ячейками и козырьками, стандартными поворотами, — это он успел понять, покопав их до надрыва пупка за три года действительной службы, — и боец, сказав — ждать его у дощатой двери в землянку, ушел докладывать. В жидкой рассветной зорьке вышел командир в белом полушубке, от которого разом будто и посветлело в закутке окопа, сказал:
— В штаб полка придется…
— Зачем в штаб? — отозвался Костя, еще не сознавая до конца, о чем идет речь, но чутьем угадывая, что мытарствам его не конец, просительно сказал: — Винтовку, товарищ командир, дайте — воевать стану! У меня злость к тому фрицу…
— Не могу — приказ! Разное бывает… Проверят — по справедливости решат. Препроводите, красноармеец Зыкун.
И, однако, собственная судьба представлялась Косте ныне проще, понадежней: он среди своих, на своей стороне, все кошмары, вся маета, бесплодное, порой животное, на волоске, бытие — позади, а впереди — чё тут, все ясно, все как на ладони, — расскажет по порядку, и его вернут в часть, дадут оружие, и опять он, Костя Макарычев, боец Красной Армии, «активный штык», как любил говорить комроты Шиварев. А в том, что его отправят сразу в часть, что дадут оружие, — вона и капитан-сосед, вишь, тоже уверен: вернут пистолет — и баста! — Костя не сомневался нисколечко. А проверять надо — значит, надо. Впрочем, он не исключал — и такая мысль возникала, чертиком выставлялась: а случись, не найдется ему винтовки, скажут — добудь в бою взамен своей утраченной «самозарядной Токарева», и он врукопашную пойдет, отнимет! Не бог весть какая фрицы сила (теперь-то знает!), и та сила на бергальскую силу не выдюжит, кишка тонка.
Его вызвали на другой день — вызвали не одного, целую группу по алфавиту, и Костя, выходя из барака, по какому-то необъяснимому толчку оглянулся туда, где привычно лежал капитан, отметив, что его не было там, что на соломе осталась овальная удлиненная ложбинка-вмятина, ее еще не успели взбить, — значит, капитан исчез совсем недавно, — Костя на миг ощутил тягуче сосущую боль и беспокойство, однако спасительно возникло: «Ну чё, пошел человек по надобности, а может, тоже вызвали, — не беда…»