В коридоре с чередой одинаковых дверей по обе стороны группку быстро рассортировали, негромко, пофамильно выкликая и отправляя за двери, — правили рослые красноармейцы в начищенных сапогах, с револьверами в кожаных кобурах с витыми шнурами. В быстроте происшедшего Костя не заметил, что оказался последним, не обратил внимания, думая лишь о том, что ждало его за одной из этих дверей, как возникло небольшое замешательство, и двое бойцов подступили к третьему у столика с телефоном, в привычной негромкости обменивались репликами: «Аржанов кончил?» — «С капитаном, что ль?» — «Будто…»
Уже в невольной приглохлости, не сознавая, что к чему, лишь вскользь воспринимая разговор, Костя, повинуясь не столько отдаленно прорезавшемуся голосу, сказавшему «сюда», сколько хваткой потяжке за рукав шинели, очутился за дверью и остолбенело встал: за фанерной переборкой, на табуретке — знакомый капитан, ссутулившийся и как бы смятый; руки, стиснутые в кулаки, — на коленях, острые костяшки прибелены, будто их прихватило морозцем. Костя не видел, перед кем он сидел, — мешал косяк проема, — но видел руки, нервно листавшие бумаги, сшитые в картонное дело; запястья мосластые, отливают краснотой, и Костя наконец догадался, что руки поросли рыжими волосами, усеяны блестками конопатин. В звоне, вступившем в голову, Костя не расслышал, что сказал тот невидимый человек — резко, отрывисто, но отметил: капитан как-то замедленно разогнулся, нервно сказал:
— Не тыкайте, товарищ старший лейтенант! Не забывайтесь, я — капитан!
И тут Костя увидел того, кто сидел против капитана, — тот подался через стол, и голова, плечи его открылись из-за косяка, — рыжеволос, короткая стрижка, лицо скуласто, — будто немного мараковали: секанули ото лба наискось, а после уже к подбородку, — и все.
— Капитан? — с недоверием возгласил он. — А вот этот документ вы писали, ваша подпись? — И, приподнимаясь, повернулся к двери, позвал: — Конвойные!
Зеленоватые глаза старшего лейтенанта прожгли пространство, остановились в недоумении, беспокойстве на Косте, и белесая заволочь наползла на них.
— Вы?.. Вы — откуда здесь?! Кру-у-гом!
Он оказался опять в бараке. Часто всхлипывала дверь, приколоченная кусками автопокрышки, и он вздрагивал, оглядывался, будто ждал удара, — в молочных клубах пара, когда открывалась дверь, возникали фигуры, однако капитан не возвращался.
Костю вызвали снова только к вечеру. Новую группу сопровождал один из тех, кто утром выпроваживал его из «предбанника» — Костя его узнал, — курнос, с чуть вывернутыми ноздрями; шинель на крутых плечах натягивалась барабанно, — проталкивая внезапно возникшую как бы корку во рту, Костя подступил к нему и чужим, сдавленным голосом, спросил:
— А капитан тот… чё с ним?
Ноздрястый смерил Костю в равнодушном безразличии, светловатые безбровья шевельнулись:
— Предатель. Подписку немцам дал. — И вдруг озлился: — А ну, топай на место!
«Вот те! Вот!.. А держался, что те пророк какой!»
Одеревенелость внутри, спеклость во рту у Кости не прошли, и когда он из знакомого «предбанника» ступил за порожек, увидел наконец всего старшего лейтенанта, сел на табуретку перед ним, — тот что-то писал, согнувшись над столиком, кивнул коротко, автоматически. Грудную клетку Косте поддавило — воздуху не хватало. Судьба его, выходит, зависела вот от этого человека, перед которым он сидел, и, хотя он об этом не думал, скованный и углохлый, — лишь подспудно, как бы даже мерцающе, жило в нем это чувство, однако теперь, будто властно притянутый магнитом, не смея шевельнуться, он смотрел на руки старшего лейтенанта — крепкие, в тусклых блестках конопатин, в золотистых остюках волос, лицо — молодо-налитое — можно было считать вполне чистым: только редкие, словно стертые, шелушинки проступали кое-где, да и те, сдавалось, вскоре отслоятся, отпадут. И странная, совсем не вязавшаяся с теперешним положением мысль вдруг протекла в пустоте Костиного сознания: «Вот кабы на Свинцовой горе сойтись лава на лаву, врукопашную, — выстоял бы он, не дал стрекача?..»
Казалось, что-то передалось старшему лейтенанту, и он рывком поднял голову; все же какая-то отрешенность жила на его лице, возможно, он не успел устраниться от того, чем был только что занят, — глаза непроницаемо уставились на Костю, и в них, будто притушенных пленкой, Косте почудилась как бы сгустившаяся, затверделая усталость. Он, кажется, не узнавал, кто перед ним, забыв, что утром жестоко скомандовал «кругом», а может, делал вид, что не помнит, спросил без интереса: