— Дяденька! Дяденька! — услышал боязливо-призывный зов и, по-прежнему не соображая, что происходит, разомкнул неподатливые веки, однако глаза его увидели совсем рядом лишь спутанную траву.
— Дяденька, а дядь?.. Живой? — опять позвали громче, но тем же встревоженным шепотом, и Костя с трудом повел головой на голос, в расплывчатости, метрах в двух различил притаившихся в осоке двух мальцов, — малахай и кепка торчали над урезом травы.
— Живой… — Ему показалось, что произнес это громко, в действительности же губы выдавили слово невнятно, почти беззвучно.
— Сичас! Мы мигом!.. — отозвались голоса.
…Он лежал на шубине, постеленной на жаркой, угретой печи, прикрытой дерюжкой, и его отпаивали кипяченым молоком из крынки — пил, обжигаясь, шумно схлебывая, в обливном поту, будто на самом верхнем полке парной: потечины заливали глаза, скатывались по носу, соленые струйки стекали по губам.
Молоко приносила, будя Костю, вздремывавшего, солодело плавившегося в парной купели на печи, хозяйка-старушка, маленькая, подвижная, в шерстяной жакетке, черной юбке, с клетчатым фартуком, в очках с толстыми стеклами, — глаза сквозь них виднелись округло-выпуклыми, и чудилось, они вот-вот выкатятся из орбит. Лицо ее было не по-старушечьи белым и чистым, и она «окала», что для Кости было в новинку, непривычливо.
— Ну, милок, молока-то вот те, попей…
Напротив, хозяин — росл, крупноват, но не рыхл, не тучен, — за счет кости́ — широкой, тяжелой; и лицо у него тоже крупное, вытянутое, с хрящеватым, горбившимся носом, с пышными седыми усами; и хотя он припадал на левую ногу, что-то сразу угадывалось в нем кавалерийское, бравое; он и пояснил: «В драгунах его превосходительства Алексея Алексеевича Брусилова служил, фугасом германец угостил».
Он и притащил на себе в дом Костю и после, когда вечером Костя, отпоившись молоком, изойдя семью потами и отогревшись, сполз неуклюже с печи к столу, степенно поведал, что у него один сын — командир Красной Армии, другой — инженер на Урале, что он «по чести» и «православному обычаю» захоронил бойцов, каких немцы постреляли, усмиряя «вспышку» в риге, сказал, что нашли на берегу бойца: «Пристрелили, гады, бежать, поди, собирался… Тоже в ту могилу, в балке, положили».
— А уж чего собаку, ту овчарку пристрелили, — ума не приложу? Здорова, все три пуда потянет.
— Значит, тамбовчанина, кореша, схоронили… Бежать вместе удумали. С собакой у него и вышло…
И Костя принялся рассказывать про ночную стычку в риге, про смерть Кутушкина. На столе курилась сытным паром картошка, в тарелках — ломти хлеба, соленые огурцы, помидоры, нарезанный лук в подсолнечном масле. Старик в стеганой, местами лоснившейся душегрейке, супясь, налил в граненые высокие рюмки самогона, вытащив из бутылки бумажную затычку, негромко возвестил, подняв рюмку крючкастыми пальцами:
— За упокой героя…
…Уходил Костя утром обсушенный и чистый, с торбой за плечами, — в ней буханка хлеба, вареная картошка, огурцы, кусок сала. Дед Лаврентий прикинул: два ночных перехода, и выходило — быть Косте у своих. «Под Можайском, чую, бьются», — изрек он, прикладывая заскорузлую ладонь щитком к уху и вслушиваясь в притушенную, неблизкую канонаду. Вывел Костю огородами на лесную, малоезженую дорогу, пояснил обстоятельно, как держаться, чтоб не выходить на большаки, не наткнуться на немецкие колонны, и Костя шагнул в черно-антрацитовую, поглотившую его темень, рассчитывая до света, до утра, пройти больше, оторваться от деревни, возможно, добраться до Акулинского леса, как сказал дед Лаврентий, — в глухомани можно и днем передвигаться, — авось скорее у своих и окажется.
Уже в предвечерье, не ожидая никакого подвоха — днем действительно удачно пробился захламленным, пустым лесом, ориентируясь лишь по звукам отдаленного боя и даже, верно, утратив остроту осторожности и предусмотрительности, Костя внезапно очутился на широкой поляне. Это оказалось столь неожиданным — из густого леса, после резкого колена чуть приметной, брошенной и заросшей дороги выступить вдруг на поляну, к двум или трем домам, открывшимся перед ним и поначалу показавшимся нежилыми, бросовыми, — что он, забыв окончательно предосторожность, сделал несколько шагов по поляне, еще не зная, как поступит, и тут, будто пробуя голос, раз-другой взбрехнула собака, следом залаяла азартно, должно, рвясь с привязи. Тотчас из фиолетовой густоты, кутавшей сбитые заснеженные постройки, резкая скороговорка взлетела над собачьим лаем: