Тогда он обостренным чутьем, — хотя к сырости, холоду, казалось, приноровился, привык, — уловил в темноте где-то близко, он еще не мог точно оценить, — воду; не мог и понять, что это могло быть — речка, озеро, болото? Однако в волнении заторопился: что-то смутное, неосознанное подсказывало — он набрел на то, что может стать для него поворотным, стать его спасением, и он поспешил тогда, сколько мог.
Он не видел, что натолкнулся на передовой склад боеприпасов, — его немцы разместили в длинном колхозном коровнике, стоявшем на отшибе и пустовавшем: коров успели угнать на восток, за Москву. Оттого, что коровник был в стороне, у самого леса, немецкая охрана с наступлением ночи ошалело жгла осветительные ракеты, и Косте в темени леса, в мертвый час на излете ночи, пожалуй, до самой последней минуты не открывалось, что ракетный свет, взрывавший чернь, возникал вовсе не на передовой, еще не близкой отсюда, а рядом, у склада боеприпасов.
Да, он учуял воду и шел в возбуждении, напролом, торопясь сколько мог, в голоде, в слабосилье, вновь утратив выработанное за все скитания чувство предосторожности, словно догадывался, что судьба вывела его сюда, представляя ему последнюю возможность, единственный шанс, которым он должен был вот сейчас, сию минуту, воспользоваться, исчерпать его, — иного уж не будет.
В какой-то продолжительный период между вспышками ракет, — Косте было невдомек, что два часовых, ходивших по обе стороны длинного коровника, нарушив служебные нормы, промерзнув и продрогнув от сырости, под плащами, сошлись за тыльной стороной коровника, раскурили по крепкой эрзац-сигарете, посудачили о погоде и солдатских новостях, разошлись и на время тоже утратили предосторожность, забыв о ракетницах в кобурах, — Костя и обнаружил, что лес оборвался, и вот она, торцевая стенка коровника. В два шага он оказался на углу, вышел из-за него…
Позади шлепнул выстрел, с пороховым свистящим шипеньем взвилась ракета, желтым куполом выдавила низкое небо, и Косте в одном охватном миге предстало: черные тени от коровника, в трех-четырех метрах — навозные кучи-наметы, дальше — мелкоольховые заросли, сухостойные пики, чахлые редкие елки, белесые отсветы воды, а в тени от коровника, в двух-трех метрах; громоздкая, в плаще, фигура часового. Немец глядел на выступившего из-за угла Костю — теперь открытого — обомлело, молчал. Поверх тускло блеснувшего влажного плаща Костя успел отметить — автомат и остылые, в ужасе расширенные глаза.
Были всего доли секунды, был миг, и он должен был оборваться, обрушиться катастрофой, — это осознание вошло в Костю огромным, казалось, неимоверным напряжением, опалило — все! Или… И в следующий момент, как бы предопределенное сокрытым до того звериным инстинктом самосохранения, высеченное одной искрой, слилось: визгливый, животно-обреченный вскрик «хальт!» часового и внезапный, как молния, неистово-безумный бросок Кости вперед.
Сбитый с ног немец неуклюже барахтался, спутанный в длинном, до пят, плаще, хрипел, задыхался, хрустело под пальцами Кости кадыкастое, выпиравшее и будто отделенное от шеи горло…
Из оцепенения Костю вывели автоматные очереди, топот ног по ту сторону коровника, крики на чужом языке, и, разжав пальцы на горле немца, он в суетливо-возгоравшемся дрожащем свете ракеты бросился со всех ног между навозных куч к ольховым зарослям, к спасительному болоту.
— А капитан тот… иль как его, — в точности предатель?
— Отвечайте на мои вопросы! — Старший лейтенант устало-тяжелым взглядом пригвоздил Костю, и, словно из тюбика, у Кости выдавились из памяти последние отголоски той бушевавшей, беспорядочной стрельбы, судорожные всплески, ракет — караул подняли «в ружье», и он прочесывал напропалую край леса, прибрежные кусты болота, — выдавились и загасли. И стало глухо и непривычно тихо, словно Костя умер.
Он сидел на табуретке опустошенный, и ему чудилось — нет, не те почти месячные скитания, голод, пережитые невероятные события, в которых он не раз оказывался перед смертью, перед гибелью, а именно эти вот короткие секунды (хотя ему мнилось — прошло бесконечно большое время), вернувшие его к недавнему, еще свежему, живо помнившемуся, заставившие его все вновь физически пережить, и выветрили его последние силы, и он даже, возможно, качнулся на табуретке; отметил — человеческое, живое беспокойство мелькнуло в глазах старшего лейтенанта, услышал, как тот, казалось, с удивлением спросил:
— Вы что?.. Что с вами?
Костя не ответил, инстинктивно напрягаясь, чтоб уравновеситься на табуретке, найти устойчивое положение, однако, от табачного, ароматно-сладкого дыма голову кружило, а от бессильности своей, от гадливо-расслабленного хруста горловых хрящей, какое вновь ощутил в дрожащих пальцах, противно накатывала тошнота, он звучно сглатывал ее.