Не был Петр Кузьмич от природы мастаком петь, однако здесь, за сапожным верстаком, в тишине и покое, мурлыкал приходившие на ум мотивы, и Евдокия Павловна, тоже неторопко делая свое дело, неслышно переходя из комнаты в комнату в теплых кошмяных чувяках, сшитых мужем, знала, что он в светлом и добром настрое, весь размягчен, будто воск на солнышке, — лепи, что твоей душе угодно. А так ведь крутым и жестким слыл Петр Кузьмич: бергальская, на нелегкой жизни настоянная, от роду к роду словно бы выпарившаяся от сантиментов кровь текла в его жилах. Косачевы, как о том гласила молва, брали свой род от Устина Косачева, попавшего на прииски близ горы Чудовки «в зачет рекрут» после высочайшего царского указа, по которому для освоения земель по рекам Убе, Ульбе и Бухтарме расселялись русские люди — до двух тысяч человек. Устин Косачев был названым братом знаменитого Федора Алсуфьева, четырежды пускавшегося в побег «за камень» из «казармы для жительства служителям»; его хватали, били «тростями», трижды он был «гонен шпицрутен через тысячу человек», кого за последний побег после бития «через тысячу человек три раза» завели в пустовавший штрек, приковали цепью к стойке, вход в штрек замуровали. Бегал с ним дважды и Устин Косачев, его тоже ловили, били шпицрутенами, из карцера в забой сопровождали под конвоем солдат, на рабочем месте в газенке приковывали цепями, лишь ночью выводили на короткий отдых. Устина Косачева помиловал гиттенфервальтер Филипп Риддер, горный офицер, открывший прииск, — при нем способный к горному делу бергайер выслужился до младшего горного мастера.
К началу разработок Чудской горы восходит имя Устина Косачева, а вот прапрадед Петра Кузьмича, Игнатий Косачев, мальчонкой трудился на рудоразборке: за день мальчишкам была положена норма — отсортировать руды по три деревянных бадейки-кужни, емкостью по три пуда каждая. Крепкие да шустрые кое-как успевали, укладывались в норму, Игнатий Косачев в свои девять лет не всегда преуспевал, случалось, отвлекался — бросит разборку, погонится за ярким крупным кузнечиком, с раскатистым шелестом отлетавшим боком на добрый десяток метров, то улепетывал к небойкой, холодной Филипповке — окунуться, смыть едкую рудничную пыль, набивавшуюся под рубаху, в волосы, стекавшую с потом на глаза. Как правило, следовало наказание: нерадивых проводили сквозь «зеленую рощу», выстроив в два ряда товарищей с прутьями в руках, — стегать провинившихся обязан был каждый.
Долгая и крепкая бергальская родословная стояла за плечами Петра Кузьмича, и по ней равняться да считаться с Косачевыми могли немногие. Теперь же, как порой трудно и тяжко думал он, бергальская линия Косачевых рвалась, не было ей больше мужского продолженья с бегством из-под родительского крова, из Свинцовогорска, Савки — непутевого сына, которого силился он вытравить и выжечь из своей отцовской памяти.
Сапожному делу Петр Кузьмич научился в малолетстве — выпало такое случайно. По весне, по самой распутице ребячья ватага разбрелась, прочесывая Матренин соколок, отыскивая под блинно-оселым, грязным снегом стрельчатые ростки подснежников. Нежно-голубые головки их вспыхивали не ярким, но каким-то непорочным, неземным светом, и шумливо, наперегонки мальчишки рассыпались по взгорью, поросшему хмурым редким сосняком, перекликались, аукались и не заметили, когда на разбитой, изжиженной дороге внизу остановилась телега, и Петька, замешкавшийся возле края леса, услышал сиплый оклик:
— Эй, мальчик, тивой отьец, мъать дальёко жиль?
В удивлении, распрямившись, таращил глаза Петька на диво-человека, очкастого, закутанного глухо, по-бабьи, толстым шарфом с кистями, прикрывавшими перед нерусского пальтеца; человек восседал на узлах, ящиках и коробках, диковинных пухлых чемоданах, нагроможденных горой позади верзилы-возницы в собачьей распахнутой дохе, и это пуще подчеркивало нелепость и никчемность пассажира. Шмыгая носом, в опаске подступился Петька к дороге, все же на добрых три сажени остановился, протянул:
— Не-е, близехонько! А пошто надо?