«Слава гвардейцу тыла Афанасию Халину, давшему за смену 1200 % нормы! Горняки! Равняйтесь на славного гвардейца, нашего товарища!»
Гошка не принимал душой Афанасия Халина, жившего через уличный порядок от них, при всяком случае демонстрировал свою неприязнь, буркал при встрече, отворачивался, хотя сам не мог дать отчет, почему так поступал: то ли из-за ревности, что не Петру Кузьмичу выпала слава, досталась Халину, то ли оттого, что хоть и в возрасте, но мужичишка он похвальбовый, суетливый. На лице его с серо-выцветшими, близко посаженными глазами, отчего казалось, что Халин видел лишь узко перед собой, — самоуверенная похмылка; да и где объявлялся Афоня Халин, там в центре, будто петух, покруживал, сыпал словесную шелуху. Гошка и слышал, как тот напрашивался: «Дайте забой, и я тыщу процентов выложу!»
И выложил, как ни крути: герой — ничего не скажешь! И потерял покой Гошка: выстоит, выдюжит Петр Кузьмич против Афони Халина?
Петр Кузьмич, однако, догадывался о состоянии Гошки, видел, что тот нервничал, вел себя беспокойно, чуял бурщик и эту деликатную сторону: не просто за исход вахты, за ее конечный результат волновался Гошка, — дух соперничества, выходит, буйствовал в нем, и Петр Кузьмич не сразу ответил на вопрос, сделав вид, что осмысливал его, — было желание сбить Гошкин настрой, ввести в покойное русло.
— С вахтой-от? — переспросил он, как бы уточняя вопрос. — А чё, встанем, и все тут.
— Так Афоня Халин вон!.. — напористо качнулся Гошка на табуретке. — Муторно, ну вот, дядь Петь!.. Ему и телеграммы наркома, и «слава гвардейцу», и в президиумы… А кто был первым ударником-стахановцем да семиволосовцем? Не он, а вы.
Вытянув концы дратвы, Петр Кузьмич пристукнул легким молотком по кошмяной подшиве, затянул с усилием дратву, отложил молоток на верстак, после уж сказал, будто не замечая Гошкиной горячности:
— Успех Афони к делу прилагать, Гош, надо, а не к шелухе. Вон кедруешь, бывало, нарвешься — шишки во, что твои кулаки, а ядрышек, гли, кот наплакал, а иные шишки-от маленькие, ладные, и зерен под каждой чешуйкой, да все — ядреные, ни одной пустой… А это польза, что Афоня сделал; по делу и суди: война-от почище, чем с Мамаем бились! Да и гражданская — с отцом-от твоим знаем — пожиже будет, так понимаю. Вон под Москвой ответ дали, да, гли, не просто. Тут всем надо подтянуться, везде фронт, тут до надрыва пупа, Гош, надо. Вполсилы ежели, так немец тот напорист, лют — свалит, ихнего брата знаю, встречался под тем Псковом в восемнадцатом.
Было поздно, Катя-маленькая давно спала, и разговаривали они в закутке, у верстака, не в полный голос, так что слышно было, как отсечно тикали ходики на стене. «Должно, к морозу», — подумал Петр Кузьмич. Ему представлялось, что ходики его особенные, живые: к усилению мороза всегда начинали стучать жестче, с металлическим отстуком. Появлялась из горницы Евдокия Павловна, посматривала в сумеречный угол на них, не решаясь напомнить о поздней уже поре. Она тоже, как и Гошка, сама не зная отчего, разволновалась, когда, вернувшись со смены, Петр Кузьмич объявил, что завтра в ночь на ударную вахту, в недоумении всплеснула руками:
— Чё такое?
— Ну, Афоню Халина поддержать… О рекорде-от Афони говорил тебе… А выйдет, мол, так и побить не мешает. Вроде так, чтоб отметить победу под Москвой.
За годы, теперь уже немалые, прожитые вместе, — Евдокии Павловне порой даже сдавалось, что они уходили в прошлое бесконечно, как в туман, — она до малой тонкости знала мужа, научилась улавливать его настроение и состояние по незримым вроде бы черточкам, неприметным деталям; знала она и непростой, проявлявшийся по-разному и неожиданно характер Петра Кузьмича: да, он мог быть и покладистым, мягким, будто растопленный воск, — лепи что хошь, душа его отзывалась на доброе щедро, распахнуто; но и мог замкнуться, закусить удила, если сталкивался с обидой, несправедливостью, если, случалось, обманывался в чем-то важном, значительном. В те минуты, когда мысли ее обращались к нему, к прожитым годам, он представлялся ей с твердым характером, в сердцах, в моменты размолвок, про себя она называла его «камнем, чистым околотнем», однако в долгой жизни видела его и плачущим — видела дважды…