«Ныстырен, ухватист, сказано: Макарычев корень», мельком, встеплившись, подумал Петр Кузьмич и вслух кинул:
— Дело!
Отметил, как Андрей Макарычев что-то сказал обступившим его людям, зашагал размашисто по узким проходам бытовки, — шел явно сюда, где одевался Косачев, и еще издали загадочно улыбался.
— Здравствуйте, Петр Кузьмич! — сказал он, вывернув у самого шкафчика. — Не вышло со словом: поломал все Куропавин, в близорукости обвинил. И правда — героев должны знать, равняться должны на них.
— Должны-то должны… Так ить из ветру герои навроде не выходют? Либо будет еще, либо нет. Так что ранёхонько в колоколья-от звонить.
— Не рано, дядь Петь, — уверен! Будет рекорд!
— Кабы не «но», генералом-от давно… — сухо отозвался Петр Кузьмич и потянулся к дивану, чтоб сесть, однако сырым жарком окатило его изнутри, спросил встревоженно: — Нешто чё удумал, — так не артист, Андрей Федорыч, — нет!.. — И закачал в неудовольствии головой.
— Нет, дядь Петь, без митинга! — усмехнулся Андрей Макарычев. — Проводить — другое дело! Вот и пришел… Сиразутдинов и Кунанбаев вон тоже! И люди хотят, народ, дядь Петь, а его воля — святое дело!
Промолчал Петр Кузьмич, сел, стал переодеваться, в сумятице думал: ишь ты, чё парторг удумал, — «проводить». Пока переодевался, вешал в шкафчик одежонку, натягивал поверх ватника брезентовку, Андрей Макарычев из деликатности отступил, разговаривал с братом Гошкой, с Лёхой Сырновым — Петру Кузьмичу как бы в подмороженной напряженности слышались только отдельные слова, но, кажется, парторг допытывал брательника о доме. Когда он завершил переодевание, надел каску, приладил под подбородком ремешок, обнаружил, что в бытовке сгрудились люди, заполнили проходы соседних рядов, — крутнув головой, он встретился взглядом с директором комбината Кунанбаевым и начальником рудника — эти рядом. У Кунанбаева на лице улыбка мягкая, добрая, будто он сознавал, на что шел Петр Кузьмич, и вместе — поощрительная; у Сиразутдинова за полузагадочностью на полном лице читалась тоскливая боль, точно он решал для себя задачу: а если не получится, если сорвется?
Все это в короткий, неуловимый миг промелькнуло в сознании Петра Кузьмича, и он еще не успел отреагировать, взять в толк, как повести себя, сбоку Андрей Макарычев возбужденным, на подъеме, голосом сказал:
— Товарищи! Митинг мы сейчас открывать не будем, — это, надеюсь, еще впереди, а вот проводить Петра Кузьмича, сказать ему по-товарищески, сердечно: доброго пути в забой, счастливой и ударной гвардейской вахты, — это мы делаем с большим удовольствием, с радостью. Слава гвардейцам тыла, товарищи! За наш горняцкий вклад в честь победы героической Красной Армии под стенами столицы Москвы! Ур-раа!..
Ладони у него отзванивали, будто серебряные листы, звучно и мелодично, и слова его покрыли громкие крики, аплодисменты, — горняки всплескивали искренне, с отчаянной удалью, не жалея своих огрубелых рук с въевшейся в трещины рудной пылью.
При всей скупости на душевные проявления, вернее, на их внешнее выражение — по бергальскому характеру старый бурщик не любил в открытую похвалить, распахнуть свои подлинные чувства, — что пустомелить да елей лить — не длиннорясники, поди, какие, — теперь же, вступив в забой и привычно окинув наметанным глазом забойную камеру, он ощутил, как текучая размягчелость разлилась в его груди, не удержался, обернулся к своим молодым напарникам, от неожиданности чуть не наскочившим сзади на него:
— Все готовенько? Заранее, значит? Чистую добычу, значит?.. Подготовились — и рекорд валяйте, а?.. — Петр Кузьмич строжился вроде в неудовольствии, сыпал свои «вопросики», и было трудно понять, нравилось ему или он осуждал то, что увидел сейчас в забое, но вдруг смягчился, открылся: — Ладно! Хуть раньше, хуть позднее — все наше, все для войны получается. Вот так!
И пошел увалисто в глубину, в самую темень забоя. А увидел бурщик действительно немало: по низу, по поду забоя лежало несколько досок — горбылин; не знал, что Гошка с Лёхой натаскали их сюда после обеда из дальнего тупика обращенного в склад барахла; к перфораторам тянулись резиновые шланги — уже подключен воздух, возле стен стояли «козы» с бурами и забурниками — аккуратно разложенные и отсортированные; отметил Косачев и то, что щербатые, мелко колотые стены щедро политы водой, — в притушенном пятне света от карбидки отмытые грани свинцовой руды — галенита — отсвечивали ртутной сумрачностью, в скользившем пятне света искрились, вспыхивали, будто Млечный Путь на небе, — у Петра Кузьмича удовлетворенно, про себя, выплеснулось: «Богатая ить… в самый раз фашисту подарочек!» А вслух, вновь оглянувшись на подручных, чтоб сгладить впечатление, вывести из заторможенности, бодрее сказал: