И не заметил, как там, в дальних клетках сознания, проклюнувшись, началась работа памяти, захватило давнее, тот вызов в Москву, по коррективам плана «Большой Алтай».
Тогда они сидели в кабинете с Портновым вдвоем. Тот пришел с папкой, в которой хранились материалы по «Большому Алтаю», — с ними знакомили лишь узкий круг людей. Куропавин два дня назад, достав папку из сейфа и передавая Портнову, сказал: «Ты — местный бергал, Алексей Тимофеевич, а тут — судьба родного края, да пожалуй, и больше, чем просто края».
Войдя и положив папку перед Куропавиным, устроившись по привычке с краю стола, Портнов заговорил не сразу, поворошил широкой, толстопалой ладонью коротко стриженные по армейским правилам волосы, — значит, не простые, не однозначные суждения вызвали прочитанные материалы. И Куропавин ждал, не подстегивая, не понуждая, и, чтоб заполнить паузу, не смутить товарища, в преувеличенной сосредоточенности закурил, затянулся до ломоты в груди.
— Да, согласен: судьба края и больше! — Портнов качнулся на стуле, выдернул пятерню из волос, и они, жестковатые, ежисто топорщились справа. — А больше — всей страны, ее, думаю, тоже судьба. Дело пахнет войной, фашизм нагло поднимает голову, — Франко, Гитлер, по-моему, подставные фигуры толстосумов-буржуев… На них, думаю, ставка в борьбе с нами, в войне против нас. Так что события могут грянуть скоро, опять в танк придется садиться. А планы на пятнадцать лет — перспектива, скажу!..
Шумно задышав, сморщившись, — было ясно, что он ломал себя, не желая до конца высказать какую-то мысль, — Портнов умолк, вперив невидящий, заторможенный взгляд в край стола.
— Пятнадцать лет, конечно, это перспектива, — поддержал Куропавин, искоса взглянув на Портнова, спрятав за папиросным дымом беглый взгляд, теперь уже решая понудить Портнова на откровенность. — Но… хорошо, раз партия, страна загадывают наперед, — чувствуем силу свою! А война, ты прав, может грянуть, и об этом не думать — значит, все равно что страусы, голову прятать в песок.
— Вот-вот! — подкинул Портнов, не меняя согбенной позы.
Куропавин, встав из-за стола, прошелся и остановился рядом с Портновым: выходит, надо было напрямую ставить вопрос. Он эту привычку второго секретаря горкома знал: не высказался с ходу, до конца, знать, что-то мешало.
— Ты, Алексей Тимофеевич, танкист, военный человек… Какое в случае войны, считаешь, будет иметь значение наш Свинцовогорск?
— Огромное! Уверен. Свинец, полиметаллы… — Пристальный, настороженно-вопросительный взгляд Портнова скользнул и остановился на Куропавине. — И потом… география, глубина страны! Стратегическая тоже важность.
— Вот и я думаю, — выдержав его взгляд, сказал Куропавин и пошел на свое место, за стол. Сев, продолжил: — А план же предусматривает перспективу, но — дальнюю, а вот с ближней… по-моему, надо разобраться, внести коррективы.
— Согласен! На все сто процентов! Это и беспокоит — журавль в небе неплохо, но синица должна быть в руке.
— Соображение такое, Алексей Тимофеевич, — выйти с предложением в развитие этого плана… Скажем, первый шаг: построить новую шахту на Соколиной горе, расширить обогатительную фабрику, пристроить к ней цех, провести модернизацию свинцового завода… Как думаешь? Собрать, посоветоваться, — руководителей комбината, управления Шахтстроя?
— Чего ж, дело! — настороженность смешалась в глазах Портнова, они возгорелись.
— Значит, комиссар, считаешь — дело? — переспросил, тоже теплея, Куропавин, глядя, как крупная голова Портнова закивала веско и согласно. — И если поддержат и комбинатовцы, шахтстроевцы, — выходим с предложением вплоть до Москвы?
— Как сказали бы танкисты: цель есть, остается «по газа́м»!
— «По газам»… — задумчиво повторил Куропавин и вновь поднялся с папироской, зажатой в пальцах, подошел к окну, в приливе радости думая не впервые, что повезло ему с Портновым, — ладом, без скрипа все решалось, и что во внешней, кажущейся простоте Портнова больше открывались глубина, основательность, крепкая жизненная закваска этого человека. Отвел желтую штору и в удивлении, словно бы впервые такое видел, придвинул лицо к оконному стеклу. На улице — весенний, весь какой-то синий и чистый вечер. Днем же было тепло, зазеленело, топольки перед окнами пустили клейкие листочки, а вот белки́ на Ивановом кряже еще не сбросили снеговые шапки, однако с каждыми сутками те заметно убывали, подтаивали снизу, и в обед, возвращаясь с Соколинского рудника, куда и ездил, чтоб кое-что прикинуть, обговорить с горняками по плану, он увидел: снеговые вершины уже не смахивали на шапки-малахаи, скорее — на кургузые шлемы. Тогда же и прихлынуло это чувство — явилась весна, первая его весна в Свинцовогорске, и сладостный клубок подкатился к сердцу, разлился влажным теплом. Сквозь стекло отметил: над Ивановым кряжем, над первым зубцом «трех братьев», вспыхнула звезда, мерцала зеленовато, прерывисто, будто набирала силу, чтоб запламенеть, сиять ровно. Тот дневной сладостный комок снова отозвался у сердца, но хрупкой, неотчетливой тревогой.