Стараясь быть точным и предельно кратким, Куропавин изложил смысл предложений, взглядывая иногда на спокойное и даже будто непроницаемое, удлиненно-бледное лицо наркома, оказавшегося напротив, через стол, и вместе подспудно Куропавина бередило: что-то замышляется здесь, ведь не зря же в приемной оказался Буханов? Да и оброненное как бы между прочим секретарем ЦК — «есть замысел» — обретало грозное значение, таило подвох. Возможно, возникшая тревога заставляла Куропавина быть собранным, кратким, — закончив, он взглянул на секретаря ЦК, однако не уловил в спокойном и открытом взгляде ответа на свой вопрос.
— Ну что, кажется, дельно, — сказал тот, как бы в удовольствии подвигавшись на стуле. — Докладывал товарищу Сталину — предложено вынести на Политбюро. Завтра и поставим ваш вопрос. Придется задержаться, товарищ Куропавин, — потребуется проект постановления подготовить. Так что устраивайтесь, в приемной по всем вопросам помогут.
Куропавин поднялся, полагая, что беседа исчерпана и, выходит, появление Буханова все же никак не связано с ними. Встали и Ненашев с начальником Шахтстроя Спекторовым.
— Не всё еще… — остановил движением руки секретарь ЦК.
Пройдя к дальнему концу стола, он нажал кнопку, и Куропавин, не оборачиваясь, понял, что в кабинет вошел Буханов. Возвращаясь вновь на свое место, секретарь ЦК сказал, должно быть, Буханову: «Проходите, проходите!»
— Ну вот, товарищ Куропавин, директор комбината… Надеюсь, виделись в приемной?
— Виделись, — сдержанно, чувствуя, как пережало горло, ответил Куропавин.
— Теперь представьте нам с наркомом ваших товарищей, в том числе и товарища Буханова… — И кивнул. Легкая, какая-то поощрительная веселость промелькнула в его глазах и загасла.
Лишь секундная скованность, даже ровно бы выветренность вступила в тело Куропавина, в голове возникло: «Не растекайся по древу… Коротко, самую суть! С Буханова и начни». Повернувшись, встретил теперь бурячно-взопрелое, рябившее от бисеринок пота лицо недавнего директора комбината и — странно — ощутил успокоенность.
— Буханов Алексей Фадеевич. — И с протяжкой спросил будто самого себя: — Что сказать? Неплохой человек, точнее можно и так — очень неплохой… — И отметил: секретарь ЦК понимающе кивнул. — Начальник Шахтстроя Спекторов Александр Ильич, тоже человек хороший и… организатор. Ненашев Дмитрий Николаевич, директор свинцового завода, — и руководитель дельный, и человек прочный, надежный. Вот, если коротко.
— Ясно! — с внутренними переливчатыми нотками подхватил секретарь ЦК, и Куропавин по этой интонации понял, что тот все уловил. Жестом руки секретарь ЦК предложил всем садиться, сел и сам. — А мы получили жалобу, товарищ Куропавин: зажимаешь руководителей, дохнуть самостоятельно не даешь. Товарищ Буханов, пожалуйста, давайте!
Краснота на лице Буханова как бы уплотнилась, взялась пунцовостью, и он в привычной суетливости поднялся, и Куропавин вдруг в непрошеной жалости, отодвинувшей то неудовольствие, точнее даже раздражение, вызванное неожиданной встречей с Бухановым, с участием подумал: «Уж хоть бы дельно сказал, выдержал бы…» Глаза Буханова вперились в стол.
— Имейте в виду, я как директор комбината не существовал. Стал с самого начала вроде инструктора у товарища Куропавина: утром докладываю, вечером докладываю о делах на комбинате. Никакой самостоятельности, будто в обручах зажат. Считаю такое положение ненормальным.
— Так. Понятно. Все у вас? — спросил секретарь ЦК, вскинув брови, изучающе-остро скосив взгляд, и, получив ответ: «Все», — сказал: — Садитесь! А что вы скажете, товарищ Спекторов?
Сухоликий, лысеющий, с рыжеватыми подпалинами на висках, Спекторов хриплым от прокуренности голосом сказал твердо:
— Считаю товарища Куропавина опытным и зрелым партийным работником. Умеет руководить! У нас, в Свинцовогорске, такого секретаря не помню, не знаю. Но… есть и зажимы, скажу прямо. — И Спекторов замолчал, открыто взглянул на собеседника.