От Китайского проезда поднялась «эмка» со светомаскировочными козырьками на фарах, совсем новая, остановилась у подъезда — Куропавин лишь скользнул по ней взглядом, тотчас пристальнее стал разглядывать группку подходивших с другой стороны людей, и в этот миг какое-то властное побуждение подтолкнуло его взглянуть на того, кто выходил из машины. И увидел: человек в защитной бекеше с мерлушковым воротником, в мерлушковой же шапке, кожаных сапогах, высокий, угадывалось — сухопарый под бекешей, ступил на утрамбованную снежную корку поверх брусчатки, хлопнул дверцей машины, что-то сказав шоферу, на короткое мгновенье повернул лицо. Будто выстрелившая игла пронзила Куропавина: «Охримов?! Федор Демьянович? Секретарь Владимирского губкома?» Во взвихренности, забыв в секунды всё — сомнения, промороженность на пределе, — Куропавин рванулся наперерез «эмке» перед самыми фарами с защитными козырьками.
— Товарищ Охримов?! — вырвалось оглушающе громко над площадью.
Человек в бекеше, задержав шаг, выпрямляясь, оглянулся, — светлые брови сошлись на морщинистом темном лице, глаза близоруко, непрочно щурились.
— Да, точно, — отозвался он чуть окающим баском.
Их разделяло всего несколько шагов, и Куропавин в разогревшем его вдруг возбуждении одним духом преодолел это расстояние, оказался рядом, горячась, сказал, видя, что Охримов еще не узнавал его:
— Куропавин. Небезызвестный вам…
— Глаза, глаза подводят! — засуетился тот, больше окая. — Думаю-гадаю: ошибаюсь или нет? Очки ношу, стекла — что танковая броня…
Рукопожатие его было сильным, руку Куропавина не отпустил, удерживая в своей, — добрый знак.
— С чемоданом, значит? Тоже война кидает? Ждешь кого-то?
— Нет, сложней… Приехал по делам, непростым, а ткнуться не знаю куда и к кому.
— Вон! Загадки, выходит? Знал — в Свинцовогорске ты, Михаил Васильевич, и дела у тебя неплохо идут. — Охримов, глубоко щурясь, отчего морщины разом делались заметней, грубей, оценивающе уставился. — И так и не знаешь — куда и к кому? А старый партиец…
— Знать-то знаю, Федор Демьянович! К секретарю ЦК бы надо, да как? А по второму делу — о сыне, и точно не знаю.
— Ну, пойдем, — кивнул в сторону подъезда Охримов. — Партбилет при себе?
— При себе.
В просторном кабинете с сейфом, с широкими окнами Охримов в защитном френче и защитных галифе, в сапогах — на худой его фигуре полувоенная форма выглядела великоватой, не по нему сшитой, — расспросил подробно и основательно, сказал, что сам он занимается «мобилизационными делами людских и материальных ресурсов», басовито и простуженно прокашлялся, пшенично золотившиеся брови, всползнув на высокий, в складках лоб, замерли в напряжении. По давней, не исчезнувшей за годы привычке помял костистыми пальцами выбритый лопатчатый подбородок: выходит, услышанное от Куропавина повергло его в серьезные раздумья.
— Может, сложно, невозможно? — поспешно сказал Куропавин в запоздалом раскаянье: зря обременяет своими бедами Охримова, вынуждает заниматься ими. — Буду сам, Федор Демьянович, искать подступы.
— Деликатным стал не в меру? — скорее равнодушно прогудел тот, пошевелив бровями, скосившись и отстраняясь от стола. — Ищу мысленно, с какого конца подступиться к твоему личному делу. По второму проще: секретарь ЦК любит, когда к нему старые знакомые обращаются. Да и я могу подключиться, это и моих обязанностей касается… Вот подожди-ка! — И потянулся, сламываясь худой фигурой, к подставке, забитой телефонными аппаратами.
…Спустя полчаса Куропавин уходил: в кармане лежало направление в гостиницу на Пироговке, а «эмка» Охримова должна была сначала отвезти его на Спасскую в какое-то учреждение. Охримов лишь сказал: «Там тебе, будем надеяться, помогут», и Куропавин понял — интересоваться о сути учреждения не имеет смысла. Он прошел вверх по лестницам, мимо двух или трех часовых, которые сверяли его партбилет с талоном, отыскивая талон в стопке, после, проколо́в, нанизывали бумажные квадратики на железный стержень. Наверху, у последнего часового, его встретил в аккуратной форме военный, проводил за массивную дверь, в пустую комнату, попросил присесть, вернулся не один, сказал: «Вот товарищ займется вашим делом» — и кивнул на другого, невысокого и плотного, явившегося вместе с ним. Этот, пригласив к себе, к столу, подробно расспросил, что Куропавин знал о сыне, куда и когда его перевели, откуда приходили последние письма, поинтересовался и шифрограммой, что о ней знал Куропавин; все записывал, а после протянул на узкой бумажке номер телефона, четко и повелительно сказал: «Звонить через три дня».