Очнулся в липкой, холодной испарине, рванул головой, ткнувшись темечком о горбыльный потолок землянки — с шорохом посыпались крупицы земли, — и услышал:
— Макарычев, эк дрыхнешь! К командиру части!
Его давно уж никуда не вызывали, разве только когда определяли на работу, на самую трудную, тогда, случалось, даже говорили с ним по-человечески, жалостливо: «Ничего, сибирячок, выдюжишь!» Теперь в сознании отозвалось — не на работу наряжали, вызывали к командиру части, что само по себе уже чрезвычайное обстоятельство, и недоумение — чё бы это? — приглушенно, верно, еще от нерассеявшейся дремоты проклюнулось и пригасло. Нащупав в изголовье красноармейскую фуражку, мятую, выгорелую, с треснутым по краю козырьком, натянул шинель, сполз с верхнего яруса на земляной пол. В воздухе, удушливом и от сырости, и от человеческих тел, застоялого, не выветриваемого пота, сквозь сизо-молочную непрозрачность увидел распахнутую дверь — размытое пятно света — и с бесчувственностью в ногах, голове, во всем теле, нисколько не отдохнувший после ночного кухонного наряда, горбатясь, заковылял к свету.
Знакомый сержант, курносый, с белесыми глазами, пришлепнул его по спине, когда Костя выплыл из темноты землянки наружу. По жидкому месиву — грязи со снегом — Костя поплелся к деревянному щитовому домику.
В «предбаннике» — приемной, тесной клетушке с небольшим окном, уже толпилось до десятка бойцов. Войдя сюда, Костя успокоился: не один, значит, все легче.
Никого из толкавшихся в «предбаннике» Костя не знал и стоял в бездумности, тягучей усталости, ожидая, когда вызовут; из дверей кабинета, обитых коричневым дерматином, люди выскакивали удивленными, а то и пораженными, будто там, за дверью, им показывали нечто невероятное, внезапно потрясавшее их, и они как-то вдруг начинали прибираться, застегивая свои бушлаты, шинелишки, не видя никого, вылетали из «предбанника», точно бы пробки из бутылок с перебродившим вином.
Лишь один — в бушлате, короткошеий, будто голова его приросла к плечам, — выскользнул из дверей, остановился, вертел шало головой, плавясь тихим, загадочным смехом, сам с собой сипло-простуженно объяснялся:
— Чудно! Пытает — белковал да куда белку целил! Знамо, в глаз, пошто шкурку ить портить…
Все же, когда Костя услышал свою фамилию, что-то тюкнуло, отозвалось в сердце, и усталость как бы моментально отжалась в ноги, и он с зашумелой враз головой, открыв дверь, против света не сразу различая, кто там сидел за столом, лишь угадывая, что было четверо, услышал глуховатый голос:
— Вот Макарычев! Вы хотели его видеть. Но, повторяю, он — не охотник, до срочной на свинцовом заводе работал.
— Макарычев? Красноармеец Макарычев?! Вы?!
Голос, пораженный, ломкий, зацарапал слух Кости чем-то давним, забытым и беспокойным, и человек резко поднялся из-за боковой приставки к столу — высокий, в командирской форме, и Костя невольно напрягал зрение и еще, однако, не соображал, кто этот командир.
— Не узнаете? Нет?! — И командир шагнул из-за приставки, торкнувшись об ее угол, не обратив внимания, сжал Костину руку, чего тот никак не ожидал, — все в нем вымело вихрем, смешало, — а командир говорил быстро, взволнованно: — Как же? Комроты Шиварев… И я вас не признал бы! Думал, однофамилец ваш. Особый отряд формирую, нужны смелые, просто даже отчаянные бойцы, стрелки первоклассные, вот и выбираю, как говорится, поштучно. Согласны?
Он смотрел, как бы ощупывая, проникая взглядом вовнутрь, и вместе — Костя это чувствовал — искренне, смятенно, обрадованно, и глаза Шиварева блестели, сияли золотистым, теплым светом… Ах, комроты, комроты!.. Зачем такая встреча, зачем так все перевернуть в душе, в сердце, сознании? Когда уже улеглось, умерло, мерекалось, что в безвестности, тихо сгинет жизнь, останется доброй памятью на стесанном стволе ели, возле которого наметан холм могильной земли, выведена фамилия химическим карандашом… И как давно это было? Месяцы? Год? И где тот лес на пути их отхода, их бегства? Что-то клокотало, взбурливало — плескучее, щекотное — в груди Кости Макарычева, мутило сознание, стряло в горле.
— Беру! У меня есть право. — И Шиварев обернулся к командиру части, невысоко угластой головой возвышающемуся над столом. — Не охотник — верно! Но стрелком был первым не только в роте, но, считайте, в полку! — И опять взглянул на Костю, построжело и даже враз приметно постарело симпатичное, узко-породистое лицо Шиварева, сбористые морщинки легли у глаз, в углу губ — несладкая ему, верно, тоже выпала доля, — золотистое тепло загасло в глазах. — В трудную пору для Родины боец Макарычев… За нее же грудью встают… Лейтенант Ребро! — возвысил голос Шиварев. — Зачисляйте, обмундирование выдайте, аттестат — и на сборный пункт. Ясно? Берем Макарычева и того… рыжего…