— Еще что? — недоверчиво отозвался Кунанбаев и взял тетрадку телефонограмм.
«Срочно направьте обком партии товарища Макарычева А. Ф. Произведите полный расчет, снимите с партийного учета. Тов. Макарычеву иметь при себе документы, необходимые носильные вещи. Прибытие в обком обеспечьте…» —
значился завтрашний день. И подпись — Мулдагаленов.
Передав молча тетрадь Макарычеву, Кунанбаев шагнул к столу, снял телефонную трубку.
— Усть-Меднокаменск, обком, Терехова. — И, подождав, заговорил: — Здравствуйте, Кунанбаев беспокоит. Что произошло? Неясно в телефонограмме о Макарычеве.
— Неясно? Все ясно! — И голос Терехова рокотнул коротким, довольным смешком. — К чему стремились, за что боролись!.. Комиссаром полка определен товарищ Макарычев.
Кунанбаев со звоном, вымещая вихрево всклубившуюся в душе бурю, вдавил трубку в рычаг, не отнимая руки, сказал мимо Макарычева, все еще приклеившегося взглядом к телефонограмме:
— Ну вот, ошибся: одному, выходит, придется шишки принимать!
Андрей Макарычев ехал домой в сумбурно-веселом, хмельном настроении. Портнов, будто нюхом учуяв, что в кабинете Кунанбаева впервые сложилась «грозовая» обстановка, ввалился, весь по-военному собранный, подтвердил решение обкома — призвать Андрея во вновь формируемую дивизию. Еще сейчас звучали мрачные слова бывшего танкиста: «А жаль, нет первого, нет Михаил Васильевича! Достанется на орехи за то, что не отстояли тебя». — «Значит, мне на руку! Не было бы счастья, да несчастье помогло, Алексей Тимофеевич». — «Счастье — несчастье, — недовольно проронил Портнов. — Ладно, война идет, и тут все как в фокусе… Желаю!»
Проезжая теперь мимо «аэроплана», дома Косачевых, Андрей, движимый мгновенным подсознательным чувством — авось Катя дома, скажет ей, что наконец решилось, уезжает на фронт, — остановил Мухортку, выскочил легко из кошевы. Ступив за порог, со света, в сумерках комнаты поначалу не различил ее, и даже мелькнула мысль: нет Кати и, выходит, все, что ни делается, к лучшему.
— Ты, Андрей? Зачем пришел? — Озабоченность прозвучала в ее тоне.
И он увидел ее в переднем, затененном углу. Бесшабашность еще не умерилась, не улеглась в нем, и он сказал:
— Но я же родственник как-никак! — В голосе его боролись шутливые, раскованные нотки, однако хрипота, выдававшая волнение, все же прорывалась, подавляла их. — Могу зайти? Ну… по делу?
— К отцу? Он на руднике, в смене.
— Нет, не к отцу, Катя, — к тебе.
— Ко мне?.. — врастяжку, опало протянула она и, возможно, в крайней степени встревоженности, открывшейся ей, опустилась на лавку, будто затравленно, не зная, что делать, оглядывалась, перебирала пальцами по скатерке на столе, повторяла заведенно, отчего Андрей, простоволосый, держа шапку в руке, чувствовал, будто его скребли под полушубком теркой. — Зачем?.. Зачем это?.. Андрюша, миленький, родненький! Не надо, ни к чему все, ни к чему! Срамота и стыдоба одна, — люди, Костя… И так уж молва всю перепачкала, вон Верка Денщикова как-то встрела…
Андрей чувствовал: слова ее не жесткие, не категоричные, скорее даже обращенные к себе — будто уговаривала, убеждала она себя, — в то же время студили все внутри, замораживали его решимость, и он передернулся, разрывая цепенившую вязкость, шагнул к столу.
— Катя! Но ты пойми, — от себя не уйдешь! Я старался. Я годы старался! И ты знаешь. И это выше моих сил, выше меня, Катя! Надеялся — смирюсь, время остудит, если хочешь, вытравит! Всяко надеялся, но…
Чуть приметно она усмехнулась, но с болью, вызванной ее встревоженностью, однако в глазах промелькнуло что-то жесткое, неприятное.
— Не надо, Андрей Федорович… Есть другие женщины, вон, к примеру, Идея Тимофеевна, учительница… Правда, тоже соломенная вдова, как и я. Да чё — холостых скоко, — только пожелай!
— Не нужны мне многие, Катя. Убедился. Одна нужна — ты!
Она заозиралась, враз чего-то больше пугаясь, словно бы ждала — сейчас кто-то появится, откроется все, — и что-то сломилось в ней, она вдруг передвинулась по лавке, голос, налившись слезливостью, стал вовсе дрожким, неустойчивым:
— Ну… вот, хочешь? Хочешь?! Я перед тобой… вот! На колени… — И скользнула с лавки на щербатый пол — скрипом отозвались доски. — На коленях прошу: отступись! Сил моих нету, от позору хоть в петлю… И ты, ты!..
Заплакав беззвучно, должно, в крайней нервной обессиленности, не вставая, угнулась, закрыв руками лицо, — встряхивались уложенные, заплетенные калачом волосы на затылке.