Он еще там, в кабинете начальника станции, когда люди в смущении безмолвно выдавились и дверь закрылась — ее, скрипнувшую, и приткнул тот с ребенком на руках человек, — подумал, что надо бы попробовать связаться с домом, со Свинцовогорском, справиться о жене. Какая-то тревожность смутно касалась души: месяц отсутствовал, да и уехал, так и не выдав ей той страшной вести о Павле, — потом, потом… Полагал: вслед за потрясением со Скворцовым весть эта доконает, убьет ее, и держал дикую тайну в себе, был один-одинешенек с ней. Он даже в тот день, возвращаясь поздно домой после отъезда Белогостева и Потапова, молил судьбу, чтобы жене выпало на эти сутки дежурство в госпитале, чтоб не застать ее дома, боялся: видом, состоянием выдаст себя, и поди тогда выкручивайся!..
И как на грех, она очутилась дома, ждала его, приготовив немудрящий ужин, — отварная картошка, тушенка. «Ну, вот, чего не хотел — случилось», — упало мелькнуло у него, и он, раздеваясь в передней, затягивал время, чтоб хоть как-то собраться внутренне, бодрячески спросил: «Как это ты дома? В лесу, не иначе, волк богу душу отдал?» Объяснения ее — на обходе начальник госпиталя Всеволод Иннокентьевич насильно выпроводил, мол, есть «окно», меньше поступает раненых, нет сложных операций, — он слушал отстраненно, занятый заботой — потянуть, не враз предстать перед ней: мыл руки, ополаскивал лицо, не спеша терся сухим вафельным полотенцем.
За столом он все же, верно, не смог овладеть собой, скрыть свою подавленность, потому что Галина Сергеевна, в домашнем пестроцветном халате, в тапочках, причесанная, уже уходя в кухню, чтоб принести ему чаю, вдруг озабоченно спросила:
— У тебя неприятности? Что-то случилось?
— Белогостев был, — стараясь, чтоб вышло поравнодушней, отозвался он, хотел добавить и о Потапове, но удержался, в мгновенье сообразив, что упоминание о начальнике областного управления НКВД, чего доброго, наведет ее на расспросы, и уж тогда поди знай, не сорвется ли, не сдадут до предела взвинченные нервы? Примолк и, чтоб упредить ее допытки, сказал: — В Москву послезавтра. Дальше уж нельзя откладывать с шахтой «Новой», с «англичанкой». Решать, Галя…
В постели она прижалась к нему порывисто и жарко:
— Ты там, в Москве, постарайся, может, что о Павле узнаешь? Должны же где-то знать… Ладно, а?
Что-то словно соскочило в нем, тугая волна взбугрилась в груди, ломая зыбкое, непрочное равновесие, — он не заметил, что резко отстранился от нее, сорвался голос:
— Где?! У кого узнать?! Кто тебе что скажет в такой катавасии? Только отбили фашистов от Москвы! Пойми! Беда какая нависла, а я буду…
Запнулся, поняв, что нервный срыв его вызван тем, что она нечаянно и жестоко угодила в самый узел сомнений, какие снедали, точили его: где и кто там, в Москве, станет заниматься им, его бедой, сыном Павлом, когда всего-то и известно, что какой-то красноармеец, попав в плен под Вереей, бежав, перейдя линию фронта, показал, будто некий Куропавин называл себя комбатом, пытался поднять бунт пленных и был убит немецкой охраной?.. И как, как это все — если о нем, о Павле, речь — выяснить, открыть? Ка-ак?!..
В темноте, не видя жены, он, однако, почувствовал — дрогнули, покривились ее полные губы с золотистым, лишь на солнце открывавшимся пушком, — она, не поняв его срыва, верно, расценив его тираду как желание отмахнуться, со сдавленной обидой сказала:
— Сын же, Миша… Ничего, совсем ничего не знаем! И о семье тоже. В воду будто канули.
Примолкнув, должно быть, боролась со слезами. Ему стало ее жаль, виноватость за собственный срыв мутила душу, и он, пересилив муторность, горечью осевшую на языке, сказал примирительно:
— Извини, Галя… Подступиться с какого краю не знаю. Видно будет! А пока не могу сказать.
Ночью она испуганно растормошила его: он трудно, в свинцовой отяжеленности еле очнулся — разлепил глаза и не сразу в серой темени угадал ее, в ночной рубашке склоненную над ним.
— Ты хрипишь! Задыхаешься, Миша… Что с тобой?! Что?! И о Павле… Что говоришь? Какой плен?
Еле успокоил ее, сказав, что сам не знает, что приснилось, какой-то несусветный ералаш, даже вспомнить не может. Она же тряслась в мелком ознобе, рука ее, когда он порывисто дотронулся, была холодной, кожа вспучилась огуречной шершавостью. Вскочил, нащупал на полочке валерьянку.
В сумерках эшелон дотянулся на станцию Заслон, дергаясь и грохоча ржавыми сцепками, затих где-то на последних тупиковых путях. Куропавин это разом оценил, соскакивая с чемоданчиком и портфелем со ступеней вагона на землю в крепчавшем к ночи сухой морозностью воздухе: состав с эвакуированными проследует дальше, в Свинцовогорск, ему же, Куропавину, надо в обком — если удастся, если еще не поздно, — разобраться с Андреем Макарычевым.