Секретарь райкома Крохмалев,-пробравшись по ранней распутице верхом в Солонцовку, собрал партячейку, сказал, строжась выбритым лицом, не глядя на Садыка Тулекпаева:
— Инициативу масс на местах партия нацеливает на индустриализацию и коллективизацию. Вот где главное звено момента, товарищи! ТОЗЫ на новую ступень надо поднимать. Председателем ТОЗА райком предлагает — хоть и пришлый он для Солонцовки, но прижился, прикипел, так, по-моему? — красного партизана товарища Тулекпаева. Какое, товарищи, мнение? Партиец, национальный кадр, проверенный огнем и железом в делах за Советскую власть, ее активный штык. Бюро райкома, товарищи члены ВКП(б), надеется — товарищ Тулекпаев выдюжит. Будем голосовать, так? А утром соберем сельчан на собрание.
Не было у Садыка Тулекпаева другой такой ночи в жизни: и на минуту не сомкнул глаз, будто кто вставил невидимые распорки между веками, все передумал, и так и этак поворачивал слова Крохмалева, внезапное предложение, шутка ли дело — председатель? С рассветом поднялся с чугунно-тяжкой головой, так и не зная, радоваться или горевать ему.
Не разгуливаясь, пасмурный день истекал ленивой, ломкой квелью, и, словно бы в согласии с ним, собрание сельчан колготилось долго, взрывалось спорами, схлестками непримиримых мнений, и председателя выбрали уже поздно вечером — за Садыка Тулекпаева проголосовало большинство.
В один из полутеплых, жалостливых, со щемлинкой дней, какие бывают именно весной — то ли такое возникает от особого состояния всех статей природы, сочетания ли красок такой поры, то ли неподвластные зовы природы, до поры забытые, оказывают себя, входят в душу вредностью, неодолимой и побуждающей, — кто знает, отчего такое, — подхлестнутый властным чувством, будто сбитый шарик одуванчика, Садык бросился в Усть-Меднокаменск.
Китай-город встретил знакомым воротным духом. Изломанными улочками шел Садык в трепетной оглушенности, и ноги его горели, будто ступал не по плотной глинистой корке земли, а по бесконечному кирпично-раскаленному поду печи. Сначала испугался — пойти прямо к жилью осиротевшей семьи Байтемирова Мусахана, когда-то спасшего ему жизнь, — где теперь Бибигуль?.. Жива? Замужем? Покрутил по запутанным лабиринтам переулков и тупичков, после все же отважился — что будет! — свернул на боковую, вовсе тесную улочку, оказался перед низкой дощатой дверью, толкнул ее и в сумеречи, еще не освоившись, ничего не видел.
— Ты кто? Зачем пришел? — скрипуче и замедленно раздалось впереди, и Садыку с каким-то разом коснувшимся груди облегчением пришло: старая Айшат жива, это она.
— Извините, Айшат-апа, я — Садык Тулекпаев… Я просто. Я случайно.
И графитовый полог посветлел, раздался — Садык различил впереди на полу сидевшую Айшат: показалось, она совсем усохлая, невесомая. Старуха колюче и неотрывно уставилась слезившимися глазами, блеснули узкие потечины на изборожденном резкими, грубыми просечинами лице; тряслась мелко в напряжении седая непокрытая голова — ее, верно, было трудно держать.
— А-а, плохо вижу тебя… — все так же скрипуче, однако не грозно, как ожидал Садык, проговорила она. — Ишь ты, просто, случайно… Ты так же случайно вошел сюда, как луна по ночам восходит на небе. Хоть стара и слаба совсем стала, — не проведешь, парень! На годы исчез, теперь хочешь Бибигуль увидеть? Призналась, парень: неравнодушна к тебе… Это так. Да нет ее, — старуха слабо взмахнула рукой, будто в сером сумраке жилья мелькнула тень. — Нету! Какая-то стройка в далеком городе, — чудно называется, памяти нет… Там свинец добывают. Много людей. Будто Ленин про тот город говорил… Летом бы ей кончать педучилище, порядком да по закону, а вишь ты — как это? — добровольно и поехала… Школы да учителя, вишь ли, нужны. — Помолчала, возможно, устав, собиралась с силами, потом опять с трудом заговорила: — Все, парень, нету Бибигуль, слетела птичка, из рук выпорхнула, вот из этих… Иди уж, парень! Ни мне, ни тебе не видать больше ее. Гляди птицу, пока в гнезде, а вылетела — руками не достанешь, глазом не различишь… Ступай! — И опять почудилось Садыку: еле приметная печальная тень скользнула над усталым, иссохлым телом старой Айшат.
…Вернулся в Солонцовку Садык ночью, разбудил счетовода Афоню Анфилофьева, вручил ключи от конторки, папку с бумагами, сказал со сна взлохмаченному, бестолково и пусто таращившемуся помощнику, чтоб без него собирали правление, искали нового председателя. Кривой от рождения, небритый, усохлый и оттого смахивавший на Иисуса, Афоня подумал, что Садык остудится, все обойдется. А утром Садыка не нашли, где он квартировал: в ночь, приладившись на попутные возы до Гусиной пристани, уехал он и на четвертые сутки объявился в Свинцовогорске.