Еще не сознавая, зачем и почему так делает, Садык сунул руку за отворот полушубка и дальше — в тепло под фуфайкой, нащупал в кармане, пришитом Бибигуль для этого случая, жестко хрустнувшую газетную бумагу и понял, что испытал мгновенное, неосознанное беспокойство — на месте ли письмо, не выпало, не потерял ненароком? Он стоял перед вагоном, и взгляд его еще неосмысленно, чисто фотографически отмечал боковую дощатую стенку, давно крашенную в красновато-бурый цвет, но теперь пооблупившуюся, с въевшейся пылью и копотью, и впервые Садыку почудилась оголенность и неприглядность теплушки, в которой подарки для бойцов и которой той ночью вместе с другими теплушками эшелона предстояло начать путь к фронту, к Москве. И вместе с легким, еще не испарившимся возбуждением Садыку пришло, враз усиливая это возбуждение: «Вот-вот, голо, обшарпанно… А если плакат да те слова из письма, — пусть народ в пути, а после и сами бойцы видят: подарки для дорогих героев! Верно, верно, Садык! Твои друзья — Федор Макарычев, Анфис Машков оценили бы, похвалили, — молодец, Садык! Вот и давай, время у тебя есть!..»
…Белую краску он раздобыл в пакгаузе — валялась по военным временам за ненадобностью, и пожилая женщина-кладовщица, в удивлении, что нашлась на краску нужда, махнула рукавицей: «Дык вона, забирай!»
Ночью и вправду эшелон с подарками подцепили к паровозу, и на теплушке в начавшейся снежной метельности проступала крупными, не совсем строгими по шрифтовым стандартам буквами сделанная надпись:
«Подарки бойцам и командирам от казахстанцев! Носите и кушайте на здоровье. Собачья смерть поганым фашистам!»
Спал Садык Тулекпаев в теплушке спокойно и умиротворенно, даже легкая улыбка нет-нет да и трогала полные обветренные губы, тенью соскальзывала к небритым смуглым щекам и там, в редких остюках, затихала, путалась.
Не знал он, в новом осветленном состоянии уснув в эту ночь, что днем, несколькими часами раньше, из Усть-Меднокаменска, тоже в Москву, уехала небольшая группка людей, и среди них — Белогостев и Куропавин; уезжали невесело, каждый теряясь в неведении, что ждало впереди.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Был воскресный день, и на площадке у школы, когда сюда подошла Идея Тимофеевна, оказалось многолико и шумно: сбивались, затевали игры ребята, виднелись группки учителей, — вся школа высыпала на воскресный сбор металлолома. Островками, должно быть, по классам, составлены самодельные санки и тачки, сложены носилки, корзины; конный двор комбината выделил лошадь с повозкой, — она подъехала к школе в тот самый момент, когда сюда подходила Идея Тимофеевна.
Районы сбора по классам ребята разыграли весело, озорно, сбросив бумажки в чью-то шапку. Классу Идеи Тимофеевны, ее первашам, выпало удачно — территория, близкая к заводу, у Свинцовой горы. С крупным, тяжелым металлоломом малыши справиться не могли, искали старшеклассников, и те появлялись с тачками, а то и пригоняли повозку. На приемном пункте, во дворе мехцеха, возникал сам Оботуров, хмурился, огорчительно цокал, глядя на груду разномастного ржавого металла, после уставлялся на малышню.
— Эх, великаны-лилипуты! Давиды-собиратели! Фасонного бы нам лома — понимаете? Рельсы, балки двутавровые, одно тавровые… Печь «англичанку» варить, шахту строить. Понимаете? — И уходил — озадаченный, крупный, в расстегнутом ватнике.
Вернулась в дом Идея Тимофеевна, порядком перемерзнув, голодная и усталая, думала: сбросит все, упадет на лавку, замрет без движенья, отлежится с час, потом уж затеет проверку тетрадей.
Матрену Власьевну, по зиме, после похоронки на Васьшу, чаще недомогавшую, хотя по дому старавшуюся все делать как и прежде — опрятно, ладно, застала лежащей на кровати — постель была не разобрана, хозяйка лежала поверху, лишь подогнув одеяло со спины да натянув его на ноги. Седая голова ее резко проступала на высоких ситцевых, в горошек, подушках в мутно-квелой реди горницы.
— Умаялась, да и, несь, праздничным обедом не потчевали? — отозвалась она, увидев, что Идея Тимофеевна раздевалась в припечном углу. — На загнетке щи, картошка. Управься-от сама. Забрякла, чёсь, спиной, да и ноги-руки, вишь ты, не мои. Без чувствия и мурашат.
— Спасибо, Матрена Власьевна, поем, — покорно согласилась Идея Тимофеевна, понимая, что теперь отказаться от еды, сразу прилечь не получится, выйдет неуваженье: та ведь готовилась, ждала. С неохотой от ломоты в теле, которая сейчас в тепле, в расслабленности сказывалась острей, Идея Тимофеевна сняла с кучи теплой золы на загнетке чугунки, поела, утолив голод, но не сняв за это короткое время усталости.