На заданье отряд выходил не весь, отобрали не очень большую группу, — предстояло перерезать железнодорожную артерию, взорвать мост, усложнить тем самым подвоз боеприпасов и техники, все снабжение немецких войск — в целом это представлялось немалой составляющей в разработанном нашим командованием плане предстоявшей наступательной операции. Взорвать мост авиации не удавалось: сознавая особую его важность, немцы натыкали тут зениток, в зоне барражировали истребители.
Войсковая разведка, ходившая в тыл незадолго до введения их группы, разведала, проложила маршрут движения, и группа без особых происшествий, под прикрытием снежных зарядов, то встававших белой стеной, то редевших, но ненадолго, достигла на третьи сутки моста, и, должно, зарядившая не на один день кутерьма расхолодила немецкую охрану, ослабила ее, и группе удалось просочиться, снять часовых…
Косте Макарычеву будто не наяву, а во сне чудилось все, что случилось, произошло дальше. Проволочное ограждение у сугробистого берега они аккуратно вырезали, и в тот самый момент, когда оглушительно ахнуло, в бело-молочной пелене Косте опаленно пришло: провал, неудача — пологая железная арка моста вроде бы стояла нерушимо. Их отделение обеспечения отхода сделало свое дело — забросало гранатами два дзота, щерившихся черными зевами амбразур. Костя даже в каком-то ожесточении и остервенении, будто именно из-за этого провала, рушил с товарищами дзот — плескалась разгульная мысль: «Гады, если с мостом не вышло, — вот вам, вот!..»
Все же потом оказалось: провала, неудачи не было, арка рухнула, это только, как в кино, в первый миг, зависнув уже без опор, она еще держалась на взрывной волне. Времени он не чувствовал: сколько прошло, пока выбрались, прошмыгнули группы захвата и подрыва и им, обеспечению, дали сигнал отходить; оно тогда в представлении Кости остановилось, спрессовалось в физически ощутимую твердь, и в этой тверди он не слышал ни себя, ни каких бы то ни было чувств. Все вокруг тогда взорвалось, смешалось в кромешном, беспорядочном грохоте — выстрелы зениток, бубнящие очереди крупнокалиберных пулеметов, стрекот автоматов. Косте отторженно, без эмоций пришло: «Поди-от, как в аду».
Им пока не изменяло везение: в маскхалатах, будто привиденья, сливались с белым бесконечьем, растворяясь в спасительной пелене, и немцы, взбудораженные, не способные взять в толк — как все произошло-случилось, где противник, каков он, — палили в страхе и распале напропалую, наугад. Да, им везло, и Костя Макарычев после про себя так и определил, отойдя, вернувшись к чувствам, когда вся группа сосредоточилась в овражке, примыкавшем к лесу: лишь двоих легко ранило — старшему лейтенанту Савватееву, кряжистому, ходившему вразвалку руководителю группы захвата пуля чиркнула по подбородку, и он, зачерпывая ладонью, прикладывал к ссадине снег; в их же группе бойцу Улоге осколком отсекло последнюю фалангу левого мизинца, и тот мрачно удивлялся: «От таке, самый наименьший, так ще треба було укоротить!» В овраге, забитом снегом, они долго ждали группу «подрыва»: немцы все же их обнаружили, и они ринулись окольным путем, уцелели до единого, однако; отыскавшись лишь к вечеру, всухомятку поев из НЗ, мертвецки заснули прямо на снегу.
Ночью они сосредоточились в условленном месте, перед заболоченной, с редким ольшаником поймой, — здесь был определен выход отряда после операции — и попали во внезапный, жестокий переплет. Поначалу «накопились» в редком ольшанике удачно, казалось, фортуна по-прежнему благоволила к ним, ждали, когда с нашей стороны завяжется бой. Ждали тоже недолго, круто затеялся отвлекающий бой: впереди, километрах в двух, перестрелка разгоралась накальная, плотно била наша артиллерия. Разрывов они не видели — лежали в отлогой низине, скрытые заснеженным и заболоченным редколесьем, к тому же ночь была в своей силе, и темнота хоть и разрежалась отраженным от снега, держалась прочно, цепко. Бой впереди усиливался, обратившись в сплошную канонаду, теперь под Костей земля отзывалась беспрерывной, неудержимой мелкой тряской, будто где-то включили гигантский грохот, он бился, встряхивал землю. Должно быть, им всем казалось, что немцев здесь, у заболоченной поймы, вовсе не было: отвечали на нашу заваруху тоже там, в стороне. То и дело тревожным, желто-бледным светом, жиденько-растечно вспухало в отдалении небо, и у Кости Макарычева то прежнее закостенелое состояние сменилось каким-то мутящим, будто от голода, ожиданьем. Ощущали что-либо подобное или нет его товарищи, рассредоточенные по снегу слева-справа, кого не видел, но кого чувствовал, он не знал, но в какой-то момент всем ждуще-обостренным своим состоянием — сейчас майор Шиварев даст сигнал «вперед» — поймал себя на том, что, держа трофейный автомат, чересчур сжимая его, старался углубиться, зарыться в снег. Костя встряхнулся, выставив нижнюю губу, подул на глаза, замокрелые от подтаявшего на бровях и ресницах снега, с укором подумал: «Эк тя со страху-от, ровно тарбагана, потянуло в нору!»