Справа в снегу что-то шевельнулось, и, напрягши взгляд, Костя чуть приметил соседа. Тот отмахнул ему — сигнал к движенью — и, в облегчении подвигав затекшим, прихолоделым телом, Костя тоже отмахнул рукой — передал дальше сигнал, разминая усиленно мышцы, пополз, взвихривая перед собой рыхлый снег. Пока предстояло ползти — им объяснил это раньше Шиварев; немцы в начале поймы могли выставить охранения или секреты, а дальше в пойму — гиблое место — не сунутся, тут беспрепятственно ходила наша разведка.
Костя полз даже с какой-то легкостью, хотя взмучиваемый свежий снег то и дело осыпал лицо, забивал рот, глаза, затруднял дыханье, и он успел подумать, что больно уж у них просто выходило, без сучка-задоринки; и в этот момент, будто случай только и ждал, чтоб о нем вспомнили, впереди ахнул взрыв, кровенистый отблеск полоснул по глазам, и Костя невольно вдавился в снег. Гахнул следом и второй — негромко, со знакомой протяжкой, и Костя догадался: они нарвались на минное поле, взрывались немецкие противопехотки — «консервные банки» с усиками, подпрыгивали, лопались в воздухе. И в оглушенности, еще не рассеявшейся в ушах, он разобрал приказ, переданный, верно, от майора Шиварева: всем передвигаться строго влево, выходить из поймы. Должно, группа и повернула, опять ползла, и Костя подумал, уже утрачивая прежнее спокойствие: «Значит, Шиварев удумал прорываться вдоль поймы…» И вновь, будто в ответ на этот беспокойный его вывод, в неутихшей пулеметной и ружейной канонаде, возгоревшейся жарче, донеслись внахлестку хлопки выстрелов, прозудели снаряды, и там, позади, где только что лопались мины, загахали взрывы снарядов, и, взлетая, прорвавшись, голос Шиварева подстегнул: «Вста-ать! Всем броском из зоны обстрела — вперед!»
Костя рвался вперед, задыхаясь, увязая в рыхлом снегу, и беглые разрывы сзади, частые и беспрерывные, казалось, неотвратимо настигали, еще секунда — накроют, и — все, конец… Сквозь разрывы слух улавливал и канонаду боя уже совсем близко, и отрывочные команды Шиварева. Скорее не разбирая их, лишь догадываясь, что тот объяснял, требовал — пробиваться вдоль кромки поймы, перевозбужденным и распаленным сознанием Костя наконец понял: немцы заминировали пойму, должно, сразу после прорыва их группы в тыл, подтянули артиллерию, пристреляли минное поле, и, выходит, точно рассчитали — группа и нарвалась на «сюрприз». «Вот те и делай бенефис!.. — ядовито отозвалось в затылке у Кости шиваревское словечко. — И теперь еще бабка надвое сказала, что выйдет из этого решения Шиварева — прорываться по кромке. Пушки где-то совсем рядом, гляди, по всей глубине поймы пристрелялись, да и кромку ту, поди, тоже без внимания не оставили, а дале — ума много не надо — и заслон выставили! Славный, чё уж, мешок получается, — вяжи токо потуже…»
Он еще не представлял, сколько их вырвалось из болотного капкана, скрытого под снегом, сколько осталось там, на минном поле, — знал, что раненых бойцов-товарищей обязательно должны выносить, четко определена для этих целей группа; чувствуя, что все же, подхлестнутый разрывами, кажется, выскочил, пойма осталась позади — под ногами, в рыхлом снегу, ощущалась твердь, а не прежняя зыбистость, — продолжал рваться вперед. Должно быть, преодолел невысокий взгорок, хотя и не понял этого, и совсем рядом огненный шар выстрела ослепил его, оглушил звенящий орудийный хлопок, и Костя бросился ничком в снег, дышал запально, рывками. Не слышал, но чутьем угадал: кто-то рядом еще упал, замер. Стреляло орудие раз за разом, и теперь, чуть охолонув, умерив распаленность, Костя понял: орудие было совсем близко, возможно, до него не было и ста метров, — долетали приглушенные вязким холодным воздухом гортанные переговоры, команды. Стреляли и в других местах, и выходило, как мерекалось Косте, что немцы рассредоточили пушки вдоль всей поймы, по кромке, и теперь, полагая, что это отряд попал на минное поле, а может, напоролась русская разведка, били по пойме. Сам Костя не представлял, вырвалась ли вся их группа, или, накрыв, немцы многих побили, проредили…