И сейчас, подобно экипажу попавшего в шторм корабля, вынужденному рубить снасти, он, руша в себе те знакомые чувства, с тем не скрывшимся от всех сидевших в кабинете отчаяньем, вслед за фразой «итоги так итоги», сказал:
— Да, товарищи, новый срок! И мы должны его принять, и мы его принимаем.
И он, словно потратив на такое заявление непомерно много сил, выдохся, помолчал, восстанавливая силы, и в этот момент за неплотно прикрытой дверью кабинета послышался шум, там что-то происходило; дверь распахнулась, и проем запечатал Белогостев в широком пальто, в рыжей лисьей шапке, в белый фетровых, черной кожей обшитых бурках. За ним ступили еще двое: секретарь обкома по промышленности Мулдагаленов, новый завпромотделом Исхаков, сменивший на этом посту Терехова, назначенного комиссаром полка и теперь, по слухам, где-то уже воевавшего.
Сняв шапку и отряхивая ее от снежной пороши, Белогостев боковым зрением оглядывал, как встали все в кабинете; он сознательно и совершил маневр с шапкой, чтоб не впрямую все видеть, — встали, мол, так дело ваше, иначе надо было бы говорить, чтоб садились, — он же хотел начать совсем с другого и сказал:
— Ну, здравствуйте! Как говорится, совещаемся? Прозаседавшиеся. По Маяковскому выходит. — И, держа в руке шапку, ступил к столу. — Садитесь… Так о чем совещание? — Обвел взглядом из-под мокрых от растаявших крупиц снега бровей; взгляд прошелся с Куропавина — на Кунанбаева и Макарычева: кто же, интересно, ответит? Если ответит Куропавин, значит, не задаст ему вопроса, отчего, вернувшись из Алма-Аты, тот проинформировал лишь Мулдагаленова, не удосужился сообщить из первых рук ему, первому?
Ответ затягивался: Куропавин, считая, что вел совещание Кунанбаев, ему и отвечать, спокойно и безразлично смотрел в угол кабинета, где в полутьме громоздился на подставке небольшой директорский сейф.
— О сроке ввода шахты «Новая» и печи «англичанка», предложенном ЦК Компартии республики, — наконец негромко ответил Кунанбаев, покосившись перед тем на секретаря горкома и догадавшись, что отвечать тот не намерен.
— Ну, ясно, — с густой мрачностью откликнулся Белогостев и, еще сделав шаг, оказавшись у стола против Куропавина, остановил прямой, немигающий взгляд на нем. — А вы что, уже не считаете обязательным информировать, вернувшись с республиканского совещания? Автономное владычество?
Он хотел сначала сказать более прямо, откровенно — «автономный владыка», — но передумал, вовремя сообразив, что вышло бы грубо, да и, пожалуй, слишком уж наружу перед всеми выставил бы свою обиду: Белогостеву же хотелось уязвить Куропавина, не уронив вместе с тем себя.
— Почему же? — стараясь, чтоб получилось спокойно, ответил Куропавин. — Вопрос касался промышленности, вот и доложил секретарю по промышленности, — кивнул на стоявшего позади Мулдагаленова.
Не желая углубляться, выдерживая достоинство, Белогостев выждал приличествующую паузу, знакомо перекашивая брови под углом, с добродушным укором, уже обращаясь к стоявшим за рабочим столом Кунанбаеву и Макарычеву, сказал:
— Что-то, как ни приеду, — у вас обязательно совещание, заседание… Давайте так! Отправимся на места — и печь посмотрим, и шахту «Новая».
Он надел шапку: от высокого ворса, объемности шапки он разом стал шире, дородней ликом: отливавший краснотой рыжий мех осветил чуть оплывшие щеки — добрей сделалось лицо Белогостева.
Куропавин закурил, затянулся, окутываясь тучкой ядовитого дыма дешевой папиросы, спросил:
— Может, всех не надо брать? Только сейчас оттуда… Пусть бы товарищи делом занялись. А уж мы, вон — Кунанбаев, Макарычев, готовы…
— Ну уж пусть все! — спокойно возразил Белогостев. — Не на заседание же им в Совнарком? Все-таки секретари обкома приехали, так что уж давайте… Мы их послушаем, они нас, гляди, тоже.
И то, что возражение Белогостева прозвучало спокойно, и что настоял он твердо на своем, как-то неожиданно даже пришлось по душе Куропавину, и он отмягчел, заварной холодок, вызванный в груди внезапным, явно рассчитанным на эффект появлением Белогостева, растворился и улетучился, и он примирительно, в облегчении сказал:
— Что же, готовы все.