На улице расселись по машинам. В свой щучьеподобный вместительный черный «ЗИС» Белогостев пригласил Кунанбаева и Макарычева, еще двоих — от геологов и шахтостроителей, остальные плотно набились в «эмку» Куропавина, в «виллис» Кунанбаева, новенький, недавно полученный и тотчас прозванный «козликом». Юркий, необычной кофейной расцветки американский вездеход, должно быть, рассчитанный попервости для отправки в Африку, в экспедиционный корпус, оттого так раскрашенный, он теперь изумлял жителей Свинцовогорска.
На руднике Соколинский, где вновь все обходили вокруг штольни, припорошенных снегом отвалов горной породы, громоздившегося вороха бросового материала, ржаво-заляпанных, обмерзших вагонеток, и после там, в ватержакетном цехе свинцового завода, мрачно-минорный Белогостев останавливался в распахнутом пальто; клетчатый черно-белый шарф выдувался порывами колючего ветра, откидывался на сторону, руки прямо и напряженно вставлены в карманы, оттягивают вытертые прорези, и было такое чувство, что Белогостева занимала неотступная и тягучая дума, словно путника, остановившегося на перекрестке дорог, не ведавшего, куда дальше идти, но знавшего, что одна из дорог несет удачу, спасение, другая ведет в безвестье, к погибели. Спрашивал редко, коротко, с вопросами обращался не к тем, кто пояснял планы, ход строительства: на Соколинском — начальник рудника Сиразутдинов, на свинцовом заводе — Ненашев, а по назойливой, как бы замкнувшейся упрямости то к инженеру, или даже к рабочему, подвернувшемуся под руку, с капризной детской настойчивостью требовал: «Нет, вот пусть он ответит, знает он об этом?» Или: «Да, да, как он понимает, — вот что важно!»
Новый завпромотделом Исхаков, не снимая шерстяных перчаток, делал карандашом пометки в записной книжке. Высокий, прямой Мулдагаленов, сцепив за спиной руки, держался особняком, вопросов не задавал, должно быть, всецело предоставив такую возможность «первому», однако из-под коротких остючно-черных бровей взгляд его буравил, подмечал многое: и что было доброго, уже сделанного, и огрехи бесхозяйственности, нерадивости. Куропавин знал молчаливую хватку секретаря обкома по промышленности, ценил это качество и тоже, как и он, держась позади всей «кавалькады» во время этого «обхода», как про себя определил вторую за день ревизию объектов, невольно следил, куда посмотрел Мулдагаленов, на что тот обращал внимание, и сам откладывал в памяти увиденное.
Покинув ватержакетный цех, всей толпой вылились через полуприкрытые ворота на свежий забористый воздух. В покрепчавшем к вечеру морозе, короткими наскоками как бы подувавшем с Ивановых белков, затянутых пепельно-синей непрозрачной дымкой, щеки и нос щипало, будто в природе запоздало властвовало крещенье, но и странно — Куропавин ощутил сокрытую влажность, преддверие весны и удивился этому ощущению: неужели, неужели скоро все же весна? И станет легче? Он подумал о делах с шахтой, о печи «англичанке», гляди, повернутся дела и на фронте… Что ж, в этот момент детски светлой радости, коснувшейся его, он забыл о простой истине, что, как всякая палка — о двух концах, так и весна, тем паче военная, откроется людям не только привычными светлыми сторонами, но и — горькими, лихими, обернется для многих трагедией, злосчастьем. Однако воображение Куропавина, даже обладай оно особой фантастической способностью предвидеть, проникать в хитросплетения, в немыслимые лабиринты всегда таинственного будущего, озарять его, оно бы и тогда вряд ли смогло подсказать в точности, что нес с собой очередной военный год, что ждало их в Свинцовогорске, как станут развиваться события невиданной войны, какой ей складываться, куда повернется судьба-индейка.
Миновали молча узкий и тесный заводской двор, вышли к площадке, где сбились машины, — Белогостев, вышагивая впереди всех, размеренно и утяжеленно ступал обшитыми кожей бурками в рыжеспрессованный, глазуристый и скользкий снег. В той еще не улетучившейся смягченности Куропавин повел взглядом на щит под прииндевелыми деревьями, в искреннем порыве мелькнуло: остановить Белогостева, попросить подойти к щиту, посмотреть очередные бюллетени. И с улыбкой, вызванной мыслью — не-ет, ничего, с песочком в них протирают для пользы дела, — заторопился, желая выйти вперед, подступить к Белогостеву: в конце концов пусть оценит сам, так ли, правда ли, что «командиров производства принародно секут»? Обошел Ненашева, державшегося в конце группы, со спины отметил Исхакова, сейчас окажется впереди и этого… Вселилось веселое и искреннее ощущение: вот вместе подойдут к щиту, прочитают, посмеются — смех тоже лекарство! — снимется общее напряжение, отступит клещами сжавшая сердце тоскливость: он ведь, Куропавин, против конфликтов, столкновений, недоброжелательства, а это уже не спрячешь, это у всех на виду, открыто. А в столь трудный для страны час, на крутом повороте судьбы, складывавшиеся взаимоотношения не только между ними, Куропавиным и Белогостевым, но, что невольно переносилось и на отношения горкома и обкома, — вредили делу, губительно разрушали гармонию централизма, эту краеугольную основу партийного мирозданья, — не получалось одной упряжки, не выходило сложенных в одном и единственном направлении всех усилий. И Куропавин непритворно страдал, не знал, как помочь этому, как изменить положение — изменить не в ущерб делу, святой партийной принципиальности, чем не мог поступиться, что не готов был принести в жертву ради того, чтобы отладить, установить сугубо человеческие понимание и отношение с Белогостевым, и эта маленькая «зацепка», какая открылась сейчас, пришла в голову, — не суждено ли ей стать тем первым кирпичиком в фундаменте, изначальной искоркой, способной востеплить, быть может, их новые отношения?