Нет, Куропавина не мог бы остановить запрет Белогостева — дело есть дело, да к тому же на карту поставлено самое бесценное — жизнь тысяч людей, которые бьются на фронте, гибнут; поставлено самое святое и дорогое — судьба Отечества, судьба новой общественной формации. И уж вовсе не испугало бы его собственное положение — быть ему или не быть секретарем горкома сейчас, потом, — именно сегодня он впервые и открыто ощутил: назревал предел в отношениях с Белогостевым, и от того, как он, Куропавин, поведет себя в этой нынешней ситуации, Белогостев еще будет терпеть его до известной поры или же, скорее, сразу, с ходу поставит вопрос ребром — двум медведям не жить в одной берлоге. И эта бы перспектива личной неудачи, отвергнутости тоже бы не смутила его, — в конце концов он найдет точку приложения своим силам там, куда его поставят, где сочтут нужным применить его жизненный и партийный опыт, на то коммунист он и в партии очутился не корысти ради, вошел в нее с открытой душой и сердцем, чтоб без оглядки, в полную силу служить великой цели, быть полезным и нужным людям.
Да, ничто не испугало бы его, не остановило бы перед решительными действиями, и все-таки подкрадывалась гнетливая мысль о том, что у людей, даже близких, могло зародиться представление, будто конфликт его с Белогостевым вырастает вовсе не на принципиальных расхождениях, имеет личную подоплеку, что открылась всего-навсего ординарная неприязнь, нашла коса на камень — и вся недолга. Но и думая так, он наталкивался на иные противоречия, на иную несуразицу: ведь не поступи он теперь в этой ситуации так, как сказал там, еще у Кунанбаева, до появления Белогостева, что обязательно позвонит Шияхметову, выскажет просьбу о помощи, покорись этому нелепому запрету Белогостева, — как же предстанет перед людьми, как будет смотреть им в глаза? Чего доброго, найдутся и такие, расценят — слабина! Кишка оказалась тонкой: чтобы удержаться, будто поплавок, на своем месте, отступил и покорился, мол. Полынной горечью отзывались эти раздумья в душе, сушило во рту, словно очутился среди раскаленных зноем песков.