— Не знаешь — как? — отстранилась Матрена Власьевна от сына в каком-то будто бы неудовольствии и опустилась на стул. — Буват. Шатун-от и есть шатун.
— Так она в больнице?! Жива? — Озноб, откуда-то из глубин подступивший, мурашил кожу Андрея, стянул сухостью губы. — Она в городской больнице, мама?
— Несь там… Где ишо? Бают, худа-от. Две недели ужо. А я-от поднялась проведать, да, видать, не справлюсь, не дойду.
Горячительность, теперь возникшая в голове, подстегивала, разгуливала мысли Андрея: «Чертовщина какая-то! Так, так все вышло?! Хотя тогда не понравилось, — без тебя «гости» в доме, но ведь… поверил. Поверил! Правду, сдавалось, выкладывал тебе старший лейтенант. Расставались, будто добрые знакомцы. Только она… Она странной показалась: бросилась, ушла, пусть и сдерживая рыдания. Но… мало ли почему? Мало ли… вот тебе и «мало»! Две недели уже. Две!»
— Вот что, мама, подвезу тебя домой, а сам туда, в больницу… Прямо сейчас!
Уже в коридоре, когда они повернули на лестницу со второго этажа, из приемной Кунанбаева выглянула Марья Яковлевна.
— Андрей Федорович, Алма-Ата опять на проводе!
— Потом, потом! Не сейчас! — на ходу, обернувшись, бросил Макарычев. — Скажите, сам позвоню.
Больных в душной, пропахшей лекарствами палате было человек восемь: узкие кровати сбиты вплотную, проход оставлен только между торцами; у окна единственная тумбочка, на ней и на подоконнике в коробочках, флаконах, пакетиках — лекарства. И там, возле окна, сырого, в слезливых потечинах, Андрей не сразу разглядел и узнал Идею Тимофеевну.
Раздраженье, недовольство собой подмывали его исподволь, мешали сосредоточиться, собрать воедино волю, а это было крайне необходимо сейчас потому, что не знал причин ее отчаянного шага, и потому, что думал: какая из него опора ей в такой час, если сам рассупонен, будто хомут на лошади у хозяина-ленивца. Неуютность испытывал он и от недомерка-халата, желтого, застиранного, с рваной дырой на правой поле, какой ему вручили у дежурного врача. Замаянная, полусонная женщина-врач извинилась — халатов нет даже персоналу, все сдали военным госпиталям, — сказала:
— Состояние неустойчивое, но, может, к лучшему, что вы пришли, — и смерила Андрея из-под очков безучастно, устало. — Знаете, не давалась, никак не хотела принимать помощь.
Шагнув в палату, в узкий проход между кроватями, в смятении думал, что-то он ей скажет, у него нет тех будничных, доходчивых слов, какие она произнесла тогда, в лесной избушке после бурана: «Можно вставать. Одежда просушена, чайник вскипел». Сейчас такие слова были нужны — он это остро чувствовал, — однако так и не найдя их, подступил к изножью кровати, на которой Идея Тимофеевна лежала, и увидел ее бледное лицо с растечной, обширной синевой под глазами; пристекленелые глаза были неживо распахнуты. Еще за миг до того, пока ему не открылось все это близко, в неярком свете, проступавшем через мокрое окно, он все же надеялся переломить себя, улыбнуться, теперь же понял: это было бы нелепо, кощунственно, и в сдержанности, негромко сказал:
— Здравствуйте, Идея Тимофеевна…
Она словно бы нисколько не удивилась его появлению, не выказала и маломальского интереса, не шевельнулась под байковым одеялом, живинка не тронула распахнутые, утяжеленно-остановившиеся глаза.
— Зря вы пришли, — с трудом разлепились ее губы, — дела у вас, да и вообще… Ни к чему все, Андрей Федорович.
— Спасибо вам. У меня такая чистота, аж боязно заходить! Теперь на целый год такого порядка хватит.
— Не велика заслуга. Долг платежом красен…
— Какой долг? Какой платеж? — с искренним протестом вырвалось у Андрея. — О чем вы, Идея Тимофеевна? Не надо так… — Он шагнул в оставленный узенький проход перед окном, присел на край кровати. — Я ничем и никогда не оплачу ту ночь на заимке… Поверьте! Виноват перед вами и не могу понять себя… Нужно время. И условия, верно, не такие, военные, — другие нужны!
Кажется, что-то дрогнуло еле приметное в ее глазах, — возможно, насмешливое, снисходительное, и губы ее пошевелились сначала беззвучно, потом Андрей услышал:
— В чувствах не разбираются. Если они есть, они диктуют… А вы не винитесь, говорила же, сама тогда пошла на это. А теперь и вовсе ни к чему все!
Она говорила тихо, с расстановкой, нисколько не оживившись, словно бы кроме разговора с ним в ней вершилась какая-то сокрытая, трудная работа и ей приходилось преодолевать, ломать что-то в себе с усилием, и она выдохлась, испарина дымчато проступила на меловом округлом лбу, и, закрыв глаза, она умолкла.