— Опять голова болит, да? — Петра целовала его лицо, безразличное и окаменевшее, его неподвижное тело. — Я сейчас помогу. Я знаю как.
Ночь была темна, и когти чудовищ рвали его мозги на части, а нежные женские губы скользнули по шее вниз. Она сдвинулась на измятых простынях, гибкая, как змея, и он откинул голову и закрыл глаза, не в силах устоять перед наслаждением. Ее рот был влажным, и ощущения отличались от тех, что он испытывал внутри ее тела, но казались даже острее, приятнее. Дикий огонь, который мучил его во сне, весь сконцентрировался где-то под ее умелыми руками, прокатился по стволу члена и ударил ей в рот. Она не отпрянула и тогда, вбирая его в себя до капли.
— Не надо было этого делать, — сказал Димитрий, когда обрел способность что-то говорить.
— Надо, — Петра, сидевшая на постели у него в ногах, беззастенчиво вытерла губы тыльной стороной кисти, — это всегда успокаивает твои боли. Расскажи, что тебе снилось?
Он фыркнул. С какого конца этой занимательной истории бы начать? Петра потянулась и накрыла ладошкой его насмешливо искривленные губы.
— Расскажи, — с серьезным видом попросила она, — пожалуйста.
Димитрий отбросил ее руку, встал с постели, подошел к дверям на веранду, отодвинув в сторону штору. Ветер холодил мокрую грудь, небо уже серело: миновал самый темный час перед восходом. Океан катил к берегу свинцовые воды, где-то вдалеке слышались пронзительные крики птиц.
Петра прижалась к нему со спины, голая, едва заметно дрожащая, ее руки сомкнулись поперек его живота.
— Не сердись. Я все равно буду любить тебя, Дим, — прошептала она, — даже если ты не расскажешь.
— А если расскажу? — холодным тоном отчеканил он. — Будешь любить меня после этого?
Она сглотнула.
— Да. Даже не сомневайся.
И он рассказал. Не ту неприглядную правду, которую стоило бы — кому нужна такая правда? Просто говорил и говорил, глядя на океан: об отце, для которого всегда был разочарованием, а не сыном; о матери, которая стыдилась, что его родила; о брате, которого объявили наследником вместо него, и о сестре. Об Эльзе он рассказывал особенно много. Петра тихонечко обошла вокруг и теперь обнимала его спереди, подняв голову и заглядывая в лицо.
— Ты любишь ее, — нежно улыбнулась она.
— Я ее ненавижу, — покачал головой Димитрий. — Их всех. Всех ненавижу.
— Они просто не знают тебя, — девочка-скала приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы, — так, как знаю я. Если бы знали — то все было бы по-другому. Ты просто никогда не показывал родным настоящего себя.
Это она его не знала. Это ей он еще не показывал настоящего себя. Один раз, правда, чуть не открылся, но потом еще глубже затолкал все внутрь. Чудовища сильны, а маленький волчонок — слаб, и ему не хватало силы духа пожертвовать эгоистичными моментами счастья даже ради безопасности любимой. Как и сейчас — не хватило смелости рассказать, что же ему снилось.
Утром они завтракали на террасе. Точнее, Димитрий завтракал, сидя в кресле, закинув ногу на ногу, попивая густой ароматный кофе и почитывая местную газетенку, а Петра лежала рядом на шезлонге, и одна из служанок растирала ей плечи. Он хмыкнул, подумав, что становится похожим на отца: тот тоже любил за завтраком уткнуться в газету. На самом деле, буквы плохо складывались в слова — в голове снова шумело — но это был способ отвлечься.
Случайно подняв глаза от строчек, он бросил взгляд на девушку, склонившуюся над Петрой. Ее длинные темные волосы блестели на спине, руки споро работали, а груди под простым форменным платьем колыхались. Она тоже посмотрела на него в ответ, ее улыбка показалась ему понимающей и очень порочной. Благородный лаэрд устал от своей любовницы, говорили глаза девушки. Благородный лаэрд может получить здесь все, что только пожелает.
Он желал того, что вряд ли заставило бы ее улыбаться.
— Можешь идти, — прозвучал спокойный голос Петры.
Что-то в этом голосе заставило его насторожиться. Что-то, терзающее его догадками и раньше, но постоянно ускользающее из-за проклятого шепота в башке.
— У нас в Нардинии есть постельные рабы и рабыни, — Петра села, прижимая к груди полотенце, потянулась и взяла со столика свой кофе. — Их берут, когда жена по каким-то причинам не удовлетворяет мужа. Или муж — жену.
— Другого мужика я рядом с тобой не потерплю, сладенькая, — ответил он с ледяной усмешкой.