— Зачем такие траты, Дим? — шептала Петра, уворачиваясь от его поцелуев и пытаясь одновременно сбросить с ноги туфлю.
— Потому что я хочу, — он схватил ее за плечи, заглянул в глаза, слишком возбужденный ее танцами среди толпы, слишком охваченный тишиной и молчанием своих чудовищ. — Я так хочу. Понятно?
Наконец, достаточное количество бутылок было принесено, открыто с громкими хлопками и вылито в емкость. Он разорвал на Петре ее чудесное платье, едва за последним слугой захлопнулась дверь — она только смеялась. Они залезли в щекочущее пузырьками шампанское и целовались, как умалишенные, слизывали сладкую жидкость друг с друга и ласкали друг друга губами и языком.
— Дим, — хихикнула она, когда его язык оказался у крохотной дырочки между ее ягодиц, и вывернулась из рук. — Это уже слишком.
— Для меня ничего не слишком. Ничего, — будто со стороны слышал он свой сухой лихорадочный шепот. — Особенно с тобой. Ты моя теперь. Моя жена. Моя навсегда.
— Но это только понарошку. Это неправда.
— Сегодня пусть будет правда, — он целовал ее ключицы, терзая пальцами уже другой, привычный вход между ее ног. — Позволь мне. Один раз. Один маленький разочек. Я больше не попрошу.
— Что позволить, Дим?
— Все. Разреши мне сегодня все, что я хочу.
— Я разрешаю, — она смотрела огромными распахнутыми глазами, зрачки в них пульсировали от желания, а у него мутилось в голове от сладости шампанского и вкуса ее кожи.
— Ты будешь любить меня все равно?
— Я люблю тебя, Дим. Я уже тебя люблю.
— Повтори это.
— Люблю.
— Я больной ублюдок, сладенькая, — он погладил ее по лицу, оставляя влажные следы, — я хочу, чтобы ты это знала.
Петра схватила его за запястья, на ее лице блуждала блаженная хмельная улыбка.
— Я в это не верю, Дим. Но даже если и так — мне уже все равно.
Они оказались на кровати — простыни стали мокрыми от шампанского — и он раздвинул ее ягодицы и лизал ее там, доводя до криков. Поднял голову, Петра оглянулась на него через плечо, глаза казались мутными от страсти.
— Еще. Сделай это еще. Люби меня.
— Я хочу по-другому, — он куснул ее за бедро, глядя с мольбой и надеждой, — но тебе будет больно.
— Очень больно? — напряглась она.
— Нет. Немножко. Но все-таки. Я обещал, что больше никогда не причиню тебе боли, поэтому без твоего разрешения не могу.
Петра повернулась, придвинулась к нему на край кровати и обхватила руками и ногами.
— Мне больно видеть, как ты не находишь себе места, Дим, — проговорила она, покрывая поцелуями его лицо, — больно замечать, как ты смотришь на других женщин.
Он поморщился.
— Я смотрю на них не так.
— Но ты смотришь. И ты постоянно голоден. Я не знаю, как насытить тебя. Давай попробуем, если это поможет. В конце концов, сегодня ты мой муж…
Петра слабо улыбнулась, а он едва не застонал от того, как разом нахлынули голоса. Не надо было этого делать. Не стоило просить. Конечно, он подозревал, что она не откажет. Это он, он сам должен был сдерживать себя, но ванна была полна шампанского, и кажется будто минимум треть ее он выпил…
Он бросил Петру поперек кровати, она не сопротивлялась, тяжело дыша и глядя на него снизу вверх. На ее груди все еще блестел рубиновый кулон — она вздрогнула, когда он сорвал и отшвырнул его, а ему было просто страшно, что любая вещь вокруг ее шеи может стать для него последней каплей. Он лег рядом и ласкал ее пальцами, то погружаясь внутрь, то скользя вокруг входа в ее тело, дожидаясь, пока она кончит первой.
Он почти не помнил, как она стиснула колени и содрогнулась — его уже начинало выключать. Пугающая темнота накрывала сознание, не спрашивая разрешения, просто надвигаясь подобно цунами. Он не заметил, как в руке сам собой оказался нож. Петра лежала на животе, склонив голову на руки, доверив ему свое тело. Она даже не дернулась, когда он провел лезвием по ее спине, от лопатки до поясницы. Спиртное, их горячие ласки и его намерение ее уберечь сделали свое дело. Кровь выступила из неглубокого пореза, Димитрий растер ее рукой по гладкой коже, встал над Петрой на колени, трогая себя другой рукой.
Это было так приятно, что его согнуло над ней. Хриплое дыхание и его мучительные, рваные стоны переплетались с ее неподвижным молчанием. Наконец, белые капли брызнули на красную кровь. Вот теперь Петра дернулась. Димитрий, в полусознании, провел ладонью по женской спине, перемешивая два цвета в единый розовый. Красивый, желанный, самый лучший цвет в мире. Цвет его любви. Цвет оскаленных пастей его чудовищ.