Глаза тут же защипало — в детстве так случалось, если палец ножом случайно резала — по спине разлилось тепло, но внутри не было боли, только ярость от того, что кто-то посмел чинить препятствия на ее пути.
— Сколько еще нужно, чтобы доказать? — спросила она с вызовом, но посмотрела почему-то не на мужчину за столом, а на чернолицего молчаливого наблюдателя.
Показалось, что тот улыбнулся чуть-чуть шире.
— Хватит, — поморщился настоятель, — Ступай. Натаскай воды да помойся, на первое время на кухню тебя определим, а там грязи не место.
Эльза действительно не принимала ванну уже давно, не предпринимала попыток даже умыться снегом, как это делали остальные ее спутники, но поступала так умышленно. Краска, придающая ее бледной аристократической коже более неблагородный цвет, еще имелась в запасе, но рано или поздно кончится, а как быстро получится найти Иву — неизвестно, поэтому лучше поэкономить. Грязь же естественным образом помогала замаскироваться. Да и на кухню Эльзе не хотелось, пришлось бы целый день у плиты торчать, на разведку не выйдешь, о других затворниках многого не разузнаешь.
— Я не могу помыться, — виновато насупилась она, — это… это мой обет укрощения плоти. Покойный муж всегда говорил, что я очень красивая и нравлюсь другим мужчинам. Я гордилась этим, не скрою. Теперь избавляюсь от ложной гордыни.
— Ну что ж, — настоятель пожевал губами, ответ его вполне удовлетворил, — будешь тогда полы мыть и отхожие места. Для замарашки самое лучшее дело. Ступай, тебе дадут тряпки и ведра.
Напоследок, у самого порога, Эльза обернулась — никакого человека с черным лицом в углу не было.
Остаток дня она потратила на то, чтобы устроиться на новом месте. Настоятель не шутил, когда говорил, что работы будет невпроворот. Водопровода, как в благоустроенных столичных домах, тут не построили, поэтому приходилось ведрами таскать снег с монастырского двора, растапливать над огнем и пускать в ход. Старшая монахиня сразу предупредила новую послушницу, что в гостевую часть ее не пустят, туда направляют только опытных и лучших, так что придется драить неотапливаемые комнаты и коридоры, а не раскатывать губу на работу в теплых покоях. Эльза не возражала. Она трудилась в поте лица, радуясь, что это даже помогает согреться, а сама внимательно смотрела и слушала, надеясь обнаружить хотя бы крохотный намек на потерянную девочку.
Как только наступила ночь, она упала в постель без сил, забыв поужинать куском черного хлеба и кружкой горячего чая, которые полагались перед сном.
Среди ночи Эльза проснулась от странных звуков. Сначала она с трудом приподняла тяжелые веки, но потом рывком распахнула глаза и села на постели. Вокруг творилось что-то невообразимое. Остальные девять послушниц, с которыми ее поселили в одной комнате, бились в судорогах, рвали на себе ночные рубахи и волосы, предавались экстазу. Это походило на всеобщее буйное помешательство, но Эльза, с которой со времени появления в монастырях уже несколько раз происходили необъяснимые вещи, восприняла все более-менее спокойно. Она уже поняла, что тут дело нечисто, и лишь больше уверилась, что движется в правильном направлении. Где еще ведьмаку прятать пленницу, как не в зачарованных местах?
Поднявшись с постели, Эльза накинула теплую одежду и вышла в коридор. Люди пробегали мимо нее, выпучивая глаза и корчась, двери в другие комнаты стояли распахнутыми настежь, в проемах виднелись монахи, поливающие на себя расплавленный воск, но она все равно заглядывала в каждую, надеясь увидеть дочь.
Наконец, она наткнулась на дверь, которая была закрыта. В сравнении с остальными это выглядело подозрительно и сразу привлекло внимание. Эльза повернула ручку, вошла внутрь и остановилась, схватившись за сердце.
— Мама?
Волчица, седая и изможденная, сидела на полу возле кровати и затравленно смотрела на гостью. Всеобщее помешательство, похоже, не тронуло ее, но и проблеска узнавания при виде собственной дочери не появилось. Эльза сорвала с головы парик, который не снимала даже на ночь, отшвырнула его на кровать, упала перед Ольгой на колени.
— Мама. Мамочка… до чего ты себя довела?
— Я в-вас н-не знаю, — в выцветших глазах Ольги появился страх, она попыталась оттолкнуть девушку и отползти подальше.
— Мама, это же я, Эльза. Я твоя дочь.
— Эльза? — лаэрда прищурилась, вглядываясь в лицо, потом покачала головой. — Нет. Не-е-ет. Моя Эльза маленькая. Я видела ее. У нее такая рубашечка… — Ольга потрогала собственное рубище, — коричневенькая. Как у меня.