Когда работа "на приманку" надоела, Ласка предложила перейти к более сложной части. Теперь ей предстояло отвлекать толстосумов в толпе, а Крису — под видом прохожего чистить чужие карманы. Но искусство оказалось более сложным, чем он предполагал, и даже его гибкие пальцы тут мало помогали.
— Я чувствую тебя, — сердилась и топала ногой рыжая, когда он практиковался, подбираясь к ней сзади. — Я чувствую, как ты оттягиваешь мне сумку, а я не должна этого чувствовать.
— Ну извини, — тоже выходил из себя Крис, потому что их способность ссориться на ровном месте никуда не делась. — Ты училась этому с рождения, а я за два дня должен научиться. Раз ничего не получается, то давай тогда будем делать по старой схеме.
— Нет, не будем. Ты чрезчур благородный, вот и сдаесся чуть что. А не пожрал бы недельку, быстро бы все освоил. Давай снова.
Она ругала его, и била по рукам, и с несгибаемым упорством снова и снова показывала, как надо подходить, как держать пальцы, как прикасаться, и, наконец, худо-бедно что-то начало выходить. Они сделали пробный выход — и седовласый майстр был так поглощен юной девушкой, попросившей подсказать ей путь в библиотеку, что легко расстался со своим нетолстым кошельком. Успех кружил Крису голову. Ласка была права: едва он понял, что такое настоящий триумф воровской удачи, как стал пить его крупными глотками, будто хмельной напиток, не в силах насытиться. Он не брал себе ничего, все отдавая ей, и только мысленно складывал в личную копилку победу за победой.
В один из дней Ласка, поковыряв пальчиком щербатый край парапета набережной, призналась:
— Все рыночные только и говорят, что о тебе. И Рыба просил передать, что старейшины готовы тебя услышать.
Теперь ее предложение уже не выглядело шуткой, и Крис крепко задумался. Одно дело — быть лаэрдом, вхожим в мир рыночных, это как заглянуть в чужой дом через порог, но не заходить туда полностью: вроде как и видишь, кто и что там делает, но в любой момент можешь притвориться, что не имеешь к ним никакого отношения, и высунуть голову обратно. Другое же дело — стать одним из свободного народа, поставить себя вровень с теми, кого он сам же и бил в вечерних стычках у площади трех рынков.
Но с Лаской он же вровень себя поставил, вспоминал тут же Крис. Рядом с ней он вообще забывал и об ее происхождении, и о своем собственном, но лишь потому, что их противоположным мирам не приходилось сталкиваться друг с другом. Теперь он впервые интуитивно ощутил что-то, напоминающее скорое столкновение. И в противовес этому испытывал все более и более разгорающееся любопытство: увидеть бы хоть глазком, как же устроен подземный мир, куда такому, как Крис, в обычной ситуации разрешат войти не скорее, чем Ласку пустят в здание парламента.
В здание парламента, впрочем, Кристоф тоже ходил исправно — два раза в неделю вместе с отцом, как повелось еще с летних каникул. Пользуясь возможностью, он даже как-то поделился с Виттором планами насчет покупки корабля и исследования дальних земель. И даже аргументы привел, ведь все равно число лаэрдов в парламенте не резиновое, и свое место Крис сможет занять, только если отец решит оставить пост, значит впереди у него куча времени, которую можно потратить на путешествия, пока долг не призовет вернуться и служить на благо своей страны. Выпалив это, Крис ожидал какой угодно реакции, в последнее время он на примере сестры имел возможность убедиться, как легко вызвать гнев отца, но Виттор лишь слабо улыбнулся и потрепал сына по голове.
А вскоре его представили семье канцлера. К подобному Кристоф привык, отец уже несколько раз водил его по кабинетам парламента, заглядывая то к одному, то к другому своему коллеге и представляя им "сына и наследника, гордость семьи". Сыну и наследнику вместе со всей гордостью семьи полагалось вежливо улыбаться и отвечать на соответствующие светскому этикету вопросы, а если не спрашивают — молчать. Это отдаленно напоминало фокусы свободного народа, когда здоровую ногу прятали в потайной отсек сиденья, накидывая сверху пустую штанину, и выпрашивали подаяние для калеки, только здесь приходилось накидывать личину разумного и хорошо воспитанного юноши, отрады родительских очей.
Скучное занятие, не менее вызывающее зевоту, чем обязанность помогать отцу, переписывая набело за ним поправки и дополнения к длиннющим документам, которые затем печатал на машинке секретарь. Димитрию наверняка понравилось бы здесь больше, у него и почерк был лучше, и в официально-деловой словесности он еще со школы делал успехи, мог бы легко подсказывать отцу, какое выражение уместнее применить, а Крис словесность во всех ее подвидах люто ненавидел, и его столь любимые Лаской гибкие пальцы каждый раз жутко ломило от письма. Да и какой из него хорошо воспитанный юноша после того, как он чистил чужие карманы и проводил жаркие ночи с рыжей воровкой, которая предпочитала хрен называть хреном, а не "посредником любви", как встречалось (очень редко) в поэзии, и не стеснялась в выражениях, когда признавалась, как ей только что было с ним хорошо? И почему нельзя быть богатым, зарабатывая деньги коммерцией, а не государственной службой? Но нет, торговля, ручной труд и оказание услуг по найму к лицу только майстрам, для лаэрда такой путь обогащения — позор.