— Ты? — в голосе Виттора слышалось облегчение.
— Девочка, — не желал так просто сдаваться его собеседник, — ты подумай хорошо, не торопись. Если это ты, то придется нам ехать в полицию. Если нет — мы тебя отпустим с миром.
— Я, я, — она кивнула, глядя на него снизу вверх. — А отпустить вы меня все равно не отпустите. Я ж не вчера родилась. Давайте уже, убивайте, как нежелательного свихдетеля.
— Ну вот, что я и говорил, — с удовлетворением хлопнул себя по бедру Виттор, и Ольге тоже стало легче дышать, — мой сын этого не делал. А ты, Марк, обидел меня. Сильно обидел.
— Да-да, извини, — с трудом выдавил его собеседник, поникая головой, — извини, что вызвал из дома. Ты поезжай. А я с воровкой в полицию отправлюсь, заявление составлять…
— Да расслабься ты, — рассмеялся Виттор уже совсем легко и беззаботно, — ну какое заявление? Да с таких, как она, все как с гуся вода, тьфу, ничему ее твое заявление не научит. Я на тебя обиды не держу, ошибся — с кем не бывает? Обещай, что больше на наследника моего не будешь плохо думать, и помиримся на этом. Ну, сколько твои часы стоят? Давай я тебе все возмещу за эту дурочку, подарок сделаю? А ее себе оставлю, больно она мне приглянулась, ну ты понимаешь в каком смысле… супружницу я свою люблю, души в ней не чаю, но и на сладкой диете порой солененького охота…
Ольга сидела в своем укрытии, слушая, как голоса двух приятелей удаляются, и возносила хвалу темному богу о том, что все обошлось. Не зря она так просила за своего мальчика, отвели от него беду высшие силы, и в семье все снова будет как надо.
А потом Виттор вернулся. И это был уже не тот Виттор, добродушный, дружелюбный и щедрый, который так ловко только что выпроводил Марка из его собственного особняка и отправил домой с чувством неловкости и беспомощности. Это был совсем другой человек. Он продолжал улыбаться, но в этой улыбке Ольге чудился оскал хищного зверя. По спине пробежал холодок — таким ей не часто доводилось видеть супруга.
Девчонка по-прежнему дожидалась своей участи в окружении троих слуг, личико ее, опухшее с одной стороны от удара, выражало крайнюю степень ненависти и презрения.
— Что, ваша сахерность, убивать меня будете? — с вызовом бросила она, когда лаэрд остановился перед ней.
— Ну что ты, милая, — ох, уж этот тон, ох, уж этот взгляд, царапающий, как мелкое крошево стекла, которое ощущаешь в напитке, только проглотив содержимое бокала, — я не убиваю женщин. Это противоречит моему воспитанию.
— Что ж тогда от полиции отмазали? — еще выше вздернула подбородок она. — За красивые глаза, да? И не надейтесь, что я за это перед вами ковричком расстелюся. Я вам не давалка.
Мужчины, стоявшие позади нее, засмеялись, Виттор тоже ухмыльнулся, дал знак одному из слуг развязать пленницу. Она тут же потерла передавленные запястья, и Ольге бросилось в глаза, как же дрожат ее руки. Боится. Боится, но все равно огрызается.
— Ну, положим, глаза у тебя красивые, — вкрадчиво заговорил Виттор, опускаясь возле девчонки на одно колено. Рыжая замерла, затравленно косясь на него. — И пальчики такие нежные…
Он взял одну руку девчонки в свои ладони, склонил голову, коснулся губами ее кисти. Та попыталась отобрать пальцы, но безуспешно: хватка лаэрда только с виду казалась слабой.
— А кто знает, что в полиции бы сделали с этим личиком и этими ручками? — продолжил он. — И кто знает, чтобы ты им все-таки в итоге рассказала после того, как посидела в клетке и отведала дубинок? Вдруг тебе захотелось бы поменять показания?
— Не захотелось бы, — проворчала рыжая. — Я часики сханырила, мне и отвечать. Можете хоть сейчас меня туды сдать, не промахнетесь.
— Ну-ну, — притушил ее порыв Виттор, — я тебя сдам, а один молодой олух спасти захочет, и все по кругу начнется? Ты опять что-нибудь своруешь, а он случайно рядом окажется? А мне снова головной болью мучиться? Ты хоть понимаешь, что значит в семью канцлера войти? Нет, куда тебе, грязной уличной потаскушке, это понять. Ничего, я знаю, как сделать так, чтобы подобного не повторилось, благо Марк подал замечательную идею.
Ладони его, сильные руки человека, привыкшего боксировать в мужском клубе ради собственного удовольствия и победного тщеславия, вдруг сделали резкое скручивающее движение вокруг одного из девичьих пальцев, как будто ломали сочный стебель цветка. И хруст тоже показался Ольге соответствующим, она сама как-то слышала, как смачно трещали розовые кусты, когда с ними расправлялся по ее приказу садовник. К горлу тут же подкатился ком, в ушах еще стоял чей-то крик, а перед глазами — картинка, как ее супруг склоняется над выгнувшимся телом девушки, покрывая поцелуями белую шею, и в каком беспокойном ожидании переминаются с ноги на ногу трое остальных.